Чтение онлайн

Люди бесхитростные, не наученные еще советской властью "нормам" поведения в социалистической стране, они в своих письмах и писали все, что на душе скапливалось. Не скрывали своей ненависти к палачам, своего недовольства жизнью, полагая, что все самое ужасное они уже познали, что ничего худшего с ними уже произойти не может. Интересно отметить, что во многих письмах они сравнивали свое положение с положением евреев в гитлеровских лагерях смерти и даже утверждали, что их ждет та же участь, которая постигла евреев, попавших в лапы к фашистам (вот когда появилось сочувствие к "жидам"). Немалое количество писем свидетельствовало о том, что отчаявшиеся ссыльные искали утешение в молитвах, обращались к Богу, полагая, что только Он один в состоянии им помочь.

Все поселенцы без исключения живописали то, что творилось на местах их нового жительства. Сообщали родственникам о длинных очередях за хлебом в магазинах, о хронической нехватке молока и других продуктов питания, а также промышленных товаров первой необходимости, о непосильном труде на шахтах и на лесоповале, о холоде, голоде, высокой смертности и других лишениях и бедах. Они умоляли близких прислать им побольше продовольствия, теплую одежду и деньги, подчеркивая, что без всего этого они обречены на медленную смерть. Не было писем, не орошенных горькими слезами.

Как всегда и везде, были и среди несчастных "западников" идеалисты, которые искали справедливость в Москве. Они отправляли слезные послания различным высокопоставленным партийным и государственным советским деятелям, наивно полагая, что можно тронуть их сердца описанием бед своих и доказательствами своей невиновности. Им предстояло очень быстро убедиться в том, что их жалобами никто не занимается. Еще бы! Кто осмелится оспаривать мудрость, справедливость решения "отца народов"! Поток таких писем иссякал сам собой по мере того, как несчастные осознавали тщетность своих усилий и надежд.

Наряду с правдоискателями были среди поселенцев и отчаянные головы, прекрасно понимавшие, что спасение придет не от коммунистов. Такие смельчаки в своих письмах открыто призывали к борьбе с советской властью, с коммунистами, клялись отомстить своим мучителям.

Особенно усилился поток таких "агиток" во время войны в Корее. На эту войну поселенцы, цеплявшиеся, как утопающие за любую соломинку, возлагали большие надежды, свято веря, что она принесет им желанное избавление. Виновниками своих страданий они считали всех русских без исключения, называли их "оккупантами", "супостатами", "мучителями" и не скрывали своей ненависти к ним. Надо признать, что преступные действия советских властей, партийных чиновников, чекистов только утверждали их в своей правоте.

Итак, я был старшим группы цензоров, проверявших письма сосланных в Забайкалье западных украинцев. По сути дела, я и "мои" люди решали судьбу их писем. Думается мне, что не я один, а и мои коллеги призадумывались над тем, что за каждым письмом стоит живой человек, которого силой вырвали из родного дома и, ни в чем не повинного, сослали туда, куда Макар телят не гонял. Но что могли сделать мы, за которыми также следило "недреманное око" органов? Ничегошеньки! Даже по-человечески обменяться мнениями с коллегой на эту тему было невозможно, так как взаимное недоверие постоянно культивировалось среди нас, и всякое "лишнее" слово грозило непоправимой бедой. Получалось так: скажешь или предпримешь что-нибудь, — и им не поможешь, и себя погубишь. Вот и приходилось молчать, воды в рот набравши…

А доблестных чекистов плачевная судьба ссыльных нисколько не волновала. Органы, в том числе и наш отдел "В" вместе с его отделением "ПК", бдительно следили за тем, чтоб производилась соответствующая фильтрация писем переселенцев. А фильтрация эта имела одну цель: препятствовать, пресекать распространение сведений о тяжкой доле несчастных, попавших под жернова МГБ.

Согласно инструкции, которой я был обязан руководствоваться в работе, и которую мы обычно называли "перечень", разрешалась только такая переписка, которая подпадала под понятия "семейная", "бытовая", "интимная" или "дружеская". Без рассуждений, наблюдений, выводов, вредных для советской власти!

На наше "еврейское счастье", подавляющее большинство писем как раз и относились к той категории, которая не подходила ни под одно из перечисленных выше понятий. А это означало, что их надо "подвергнуть конфискации". Мало того, это также означало, что на их авторов следует завести "наблюдательные дела". Мы такие дела и заводили. И накапливались у нас груды папок, в которых содержались аккуратно подшитые "документы", неопровержимо свидетельствовавшие о злокозненности взятых под наблюдение лиц. В справках, которые нам приходилось строчить во множестве, высказывания "безответственных" сыльных получали стандартные определения: "антисоветские выпады", "клеветнические измышления" и т. д. Письма, естественно, подлежали безоговорочной конфис кации.

Помню, однажды я попытался "трепыхнуться". Зашел к моему непосредственному начальнику Новицкому и прямо и открыто изложил ему пришедшую мне в голову "гениальную" мысль. Я сказал ему, что чересчур уж массовая конфискация писем является несомненным нарушением нашей конспирации и может привести к самым печальным для нас последствиям. Увы, я не был понят. Новицкий вежливо, но твердо отклонил мой демарш, сославшись на тот же великий принцип органов: "Лучше переборщить."

И перебарщивали. Да еще как! Хотя очень скоро ссыльнопоселенцы поняли, что и как надо писать, чтобы их письма доходили до адресатов, нередко все-таки нам приходилось свирепствовать вовсю. Типичным, стандартным было такое положение: из двух с половиной тысяч проверяемых за день писем больше половины мы вынуждены были "подвергать конфискации". Не только Новицкого, но и более высокое начальство не волновало такое ненормальное положение вещей. Наоборот, это считалось признаком хорошей работы, проявлением революционной бдительности. Поистине, "чем хуже, — тем лучше".

Начальство, в частности подполковник Макаров, продолжало пичкать нас фразеологией: мы, дескать, являемся органами государственной безопасности, стоим на страже завоеваний социалистической революции и поэтому должны быть твердыми с врагами Советской власти и т. д. Он лишь требовал еще большего усиления бдительности, ссылаясь на письма переселенцев, которые-де являются неопровержимым доказательством их враждебности социализму и советской власти, он доказывал на этом примере, что эти люди не заслуживают ни жалости, ни снисхождения, а уж о каком-либо доверии к ним и говорить не приходится, ибо все они, как один, изменники родины.

Кстати, все свои черные дела чекисты старались доводить до логического конца, порой до абсурда. Прекрасно зная о ненависти к ним со стороны несчастных своих жертв, они не только сами "отыгрывались" на них как хотели, а это было им под силу, ибо власть целиком и полностью находилась в их кровавых руках. Они еще обрабатывали местное население, и ему стараясь привить чувство ненависти, недоверия, подозрительности к спецпереселенцам, вдалбливая в замороченные головы обывателей все те же тезисы о их враждебности партии и советскому государству. Нельзя сказать, что это им не удавалось. Если уж мы, искушенные в делах МГБ службисты, поддавались этой разнузданной пропаганде, то чего же требовать от бедных работяг или колхозников, которым ничего не оставалось, кроме как принимать на веру любое "правдивое слово" родной коммунистической партии, от имени которой и обращались к населению чекисты.

Сейчас, спустя много лет прокручивая ленту прошлого, я часто задумываюсь над своей деятельностью на посту тайного цензора. Вывод неизменно один: советские "черные кабинеты" выполняли преступную миссию, возложенную на них преступной партией.

Единственным утешением невинно сосланных и затравленных страхом людей были письма от родных и близких. Мне известно, что при получении письма "из дому" они радовались, как малые дети, плясали, читали и перечитывали захватанные листки в кругу соседей. На час-другой людям удавалось забыть о своем горе. Конечно же, с ответом они не задерживались. Но так как в ответе чаще всего содержались "недозволенные" сведения, мы, цензоры, задерживали эти послания. И связь ссыльного с родиной надолго обрывалась, ибо, не получив ответа, далекий родич ждал и ждал его, и лишь спустя долгое время вновь брался за перо. В общем, всем нам известно, как бывает в подобных случаях.