Чтение онлайн

По роду своей деятельности я, конечно, не мог охватить суть технологии уничтожения людей во всех ее проявлениях. Мне была известна лишь моя "узкая" роль в этом важном государственном деле. А были "ответвления", подобно метастазам, они охватывали всю страну".

О том, что все письма военнослужащих, находившихся за границей, проверялись военной цензурой, я уже говорил. Но и к солдатам и офицерам, проходившим службу внутри страны, тоже не было никакого доверия, поэтому их письма также подвергались проверке. Особенно проявилось это после того как в Забайкалье появились солдаты — выходцы из западных областей Украины и Белоруссии. Иначе и быть не могло, потому что многие из них изъяснялись в такой "любви" к Советам, что у властей, наверное, мороз по коже пробегал. Молодые солдаты в письмах к родным откровенно признавались, что ненавидят "оккупантов украинского народа", что за них ни за что на свете сражаться не будут, что служба у них невыносимо тяжелая, что их заставляют говорить только по-русски, то есть на незнакомом им языке, и т. д. Все свои надежды на избавление они связывали с борьбой бандеровцев, говоря также, что опыт и знания, полученные в советской армии, им пригодятся в будущей войне с "москалями" за освобождение родной Украины.

Вот образчик характерной переписки солдата. Автор — некий Богдан Бишко из села Дережичи Дрогобычской области. Совершенно открыто он все свои надежды возлагал на бандеровцев, писал о своей ненависти к советской власти:

"Вместе с теми, из "закутка", я еще буду сражаться за наше освобождение, и я уверен, что мы тоже добьемся свободы. Я знаю, что несмотря на сопротивление наших крест, ьян, у вас сейчас насильно организуют колхозы. Наших братьев и сестер ссылают в Сибирь, и в то же время русскими заселяют наши города и села. Почему я должен здесь терпеть голод, холод, а в то же самое время русский солдат из Сибири находится на моей земле. Я знаю, что льется кровь наших братьев, но я уверен, что так долго не будет продолжаться, нам тоже помогут, и мы будем свободны. Этому усатому придет тоже конец".

Письма Бишко переправлялись в военную контрразведку "Смерш", и в скором времени наивный малый исчез из поля нашего зрения.

Как известно, кроме писем почта доставляет также бандероли и посылки. В большинстве случаев они отправлялись учреждениями, поэтому лишь изредка цензура задерживала для выборочной проверки экземпляр-другой. Граждане много таких отправлений не делали, тем не менее группа "Списки" тщательно отбирала подозрительные, могущие представить "оперативный интерес" свертки или ящички. Просматривались книги. То были советские издания, но ведь среди листов книги нетрудно было вложить тайное посланьице, а на листах ведь можно было и кое-что написать! Этим занималась оперуполномоченная Третьякова.

Однажды после вскрытия оказалось, что из книги вырезан весь текст, оставлены только края и твердая обложка. Из книги таким образом была сделана коробка, в которую аккуратно вложили шоколадные конфеты. Ни удивительного, ни, тем более, преступного ничего здесь не было. Но вот ведь беда какая: автором книги оказался сам товарищ Сталин, а подвергшийся такой кощунственной операции труд — его знаменитые "Вопросы ленинизма". Вину отправителя усугублял еще и тот факт, что даже большой портрет Сталина был вырезан, осталась только подпись к нему. Пришлось конфисковать изуродованную книгу и придать факту политическую окраску. Судьба отправителя была предрешена. Буквально на следующий же день его фамилия появилась в "списках" "ПК", а вскоре им занялись оперативные работники МГБ.

Я описываю работу читинского "ПК", не более. Но тайной проверкой письменной корреспонденции была охвачена буквально вся страна. В каждом, даже самом захудалом районе, где только имелось почтовое отделение, обязательно действовал пункт "ПК". Количество его сотрудников зависело от количества жителей района, от количества корреспонденции, отправляемой с его почтового отделения или получаемой им. Обычно в районном пункте "ПК" работало от двух до четырех человек. Для лучшей конспирации эти наши сотрудники были обязаны носить форму одежды работников связи, точно такую же, какая полагалась другим почтовикам. Будущему сотруднику пункта перед отправкой в район, на место службы, давался подробный инструктаж, который проводила старший оперуполномоченный отдела "В" капитан Р. В. Гольденберг, ответственная за работу всех пунктов "П К" Читинской области. Случалось, что перед отправкой в район будущий сотрудник проходил стажировку в читинском отделении "ПК", и только после полной подготовки ему давали "путевку в жизнь". Даже самый крохотный пункт "ПК" имел свои "списки". Отобранные согласно этим спискам письма передавались в условленном месте сотрудникам районного отделения МГБ. Происходило это "действо" точь-в-точь как в шпионских кинофильмах: двое с портфелями сидели рядышком где-нибудь на вокзале или в ресторане; не разговаривали, не переглядывались, делали вид, что друг друга не знают; между тем, делался незаметный обмен портфелями, после чего оба, разумеется, не одновременно, поднимались и расходились в разные стороны. Районные сотрудники "ПК" зарплату получали по общей ведомости с почтовыми работниками. Кроме того, они дополнительно "кормились" и по ведомости районного отделения МГБ. Не сидеть же им на мизерном окладе почтовиков!

Вот что такое конспирация по-советски, господа!

Сотрудники этого отделения занимались исключительно международной корреспонденцией. В Чите не было специального международного почтамта, поэтому международное отделение находилось вместе с отделением "ПК". Оно занимало две большие, совершенно изолированные комнаты, в которых работали восемь сотрудников. Считалось, что их работа являлась наиболее секретной и ответственной в отделе "В". Все сотрудники международного отделения имели офицерское звание и должность оперуполномоченных, тем самым ясно было, что и зарплата у них повыше, чем, скажем, у сотрудников военной цензуры или "ПК".

Существовало непреложное правило: вся без исключения международная корреспонденция проходит контроль в международном отделении. Письма для этой группы отбирались все той же группой "Списки", клались в специальный ящик и передавались в международное отделение. Там уполномоченный Мурина вскрывала их, после чего они поступали на "обработку".

Деятельность этого отделения считалась настолько засекреченной, что даже нам, цензорам "ПК", вход туда был строго воспрещен. Возглавлял отделение старший лейтенант Пуликов Александр Матвеевич, подчинявшийся только начальнику отдела "В". По известным уже нам причинам глубокой конспирации, решено было в международном отделении даже телефона не ставить. Связь отделения с внешним миром поддерживалась самая необходимая, тем более что мир этот был сужен до областного управления МГБ и горкома партии. Больше начальник отделения Пуликов ни с кем не имел права общаться. Он пользовался в этих целях телефоном нашего "ПК", номер которого, кстати, знало всего несколько человек.

Все международные Письма не только вскрывались, регистрировались, тщательно проверялись, но также подвергались химической обработке. Считалось, что здесь наиболее вероятно прохождение всякого рода тайнописи и шифровок. Их химическую обработку проводили инженер-химик Валентина Николаевна Гладких, фотограф Лева Солодухин и оперуполномоченный лейтенант Макиенко. Для международных писем не существовало принципа выборочного контроля — вскрывалось и проверялось все, что должно было уйти за границу, а также все, что поступало из-за границы в Читинскую область.

Я уже говорил, что языки никогда не служили преградой в проверке писем. В международном отделе также имелся список цензоров, владеющих иностранными языками и языками народов СССР, с указанием их места работы и фамилии, имени, отчества начальника отдела "В", в адрес которого эти письма, вместе с сопроводиловкой, следовало направлять. Вообще, ничто не могло, не должно было помешать вскрытию и проверке писем. Даже сургучная печать. Однажды я видел такое письмо в руках у Пуликова. Судя по всему, с сургучными печатями ему еще не приходилось иметь дело. Он сказал, что срочно отправляется в областное управление МГБ, чтобы заказать в тамошних мастерских такую печать. Попутно хочу заметить, что моя именная сургучная печать тоже была заказана Пуликовым и изготовлена в тех же мастерских МГБ. Но я не уверен, знал ли он сам, где расположены те мастерские. В одном лишь я убедился: там работали опытнейшие мастера. Про них даже легенды сочиняли — если, мол, потребуется для МГБ подковать блоху, то и с такой работой они справятся. Ясно, что изготовить по образцу сургучную печать для этих умельцев было плевое дело.

Мне приходилось проверять письма международного отделения. Обычно их было немного.

Но я считался переводчиком в этом отделении, и иногда делал для него переводы с польского или немецкого текста. Нередко, по просьбе начальника отделения, я также принимал участие в составлении его спецдонесений в управление МГБ.

Все без исключения лица, ведшие переписку с заграницей, были взяты на учет в международном отделении. На каждого заводилось наблюдательное дело тотчас же по получении первого заграничного письма. С тех пор каждый из них становился объектом наблюдения. В наблюдательном деле содержались также все анкетные данные автора и получателя писем. Эти сведения добывались агентами секретных служб второго, международного отдела. Отдельно заводились наблюдательные дела на тех, кто вел переписку с так называемыми "странами народной демократии", отдельно — на лиц, поддерживающих связь с капиталистическими странами. Конечно, не все письма конфисковывались, но прохождение каждого письма с указанием даты, новых связей, степени родства и некоторых других сведений обязательно отмечалось в тех сверхсекретных досье.

Существовал обширный перечень требований к корреспонденции, пересылаемой гражданами СССР своим заграничным родственникам или друзьям. В одной из бесчисленных секретных инструкций было прямо указано на то, что письма, идущие за рубеж, не должны содержать сведений, прямо или косвенно подрывающих авторитет СССР в глазах граждан иностранных государств, что нельзя пропускать сообщения, которые могли бы быть использованы врагами во вред нашей стране. И наоборот: из-за границы запрещалось допускать проникновение чужих, нежелательных взглядов. Можно себе представить, насколько привольно, широко, как говорится, в меру своей испорченности, каждый цензор мог толковать подобные указания!