Чтение онлайн

Но на данную тему нет никаких достоверных документов. Лишь когда заговорят тайные архивы МГБ — КГБ, тайное станет явным. Но когда еще это будет".

Повторяю, до, 1935-го года в СССР официально не было цензуры писем, то есть не существовало такого учреждения, которое занималось бы перлюстрацией корреспонденции. О "черных кабинетах" царских времен даже не упоминается, и это не случайно: органам выгодно, чтобы советский народ ничего не знал о существовании цензуры вообще, даже если речь идет о царской цензуре. Лучше не возбуждать интерес к подобным вопросам и тем самым не вызывать лишних подозрений, что в СССР тоже не исключена возможность такого рода проверки.

Между прочим, на всех инструктажах, которые были со мной проведены — а их множество, — никогда ни словом не упоминалось о какой-либо деятельности "черных кабинетов". Как будто их никогда и не существовало. И это понятно. Ведь если бы пришлось говорить о "черных кабинетах", непременно нужно было бы для сопоставления упомянуть, кем и как они были организованы, где и как производилась перлюстрация и т. д. Не исключено, что выявилась бы полная тождественность тайной цензуры времен "проклятого царизма" с нашей, родной, советской. А, может, блаженной памяти царский "черный кабинет" предстал бы в виде этакого невинного ангелочка в сравнении с "народным, рабоче-крестьянским"?

А и в самом деле. Как мне стало известно, "черные кабинеты" времен самодержавия действовали только в крупных городах, в каждом из них заседало от двух до шести сотрудников, а проверке подлежали не письма обыкновенных граждан, а лишь переписка небольшого числа. "бунтарей", преимущественно из высших сословий, которых держала на примете царская охранка. И основное: в обязанности тогдашнего "черного кабинета" входила ТОЛЬКО ПРОВЕРКА письменной корреспонденции. Свирепым царским цензорам строго-настрого запрещалось конфисковывать подозрительные письма, изымать текст из них. Они могли лишь делать выписки и подавать куда следует докладные записки со своими соображениями о содержании того или иного письма. Полная констрация была основным условием успешной деятельности старорежимных "черных кабинетов". Ниже я подробно остановлюсь на работе советского "черного кабинета", и читатель сможет воочию убедиться в том, до какого совершенства довели его органы МГБ, а также в том, что всякое сопоставление двух родственных учреждений тайной цензуры — царской и советской — будет не в пользу второй, более того, явится как бы обвинительным заключением для всех ее сотрудников и ее высокопоставленного начальства.

Итак, примем за аксиому: в СССР "черный кабинет" начал свою деятельность после убийства Кирова и перед началом массовых репрессий 1937-го года. В те времена функции органов госбезопасности, естественно, всячески расширялись. Понятно, что в преддверии массовых процессов, казней, убийств мастерам заплечных дел понадобилась и эффективная, хорошо организованная, всеобъемлющая тайная цензура, которая могла бы поставлять документы, изобличающие козни всех и всяческих "врагов народа". Словно в насмешку, именно в то время торжественно, пышно отмечается рождение "самой демократической в мире" сталинской конституции, 128-я статья которой торжественно гарантировала всем гражданам страны советов соблюдение тайны переписки и многие другие немыслимые права. Нет сомнения, что составители этого "основного закона" знали, что вот уже около двух лет в невиданных масштабах производится тайная проверка частной корреспонденции. Впрочем, чего они не знали? Не знали, что нет ни свободы слова, ни свободы печати, ни свободы собраний, ни прочих демократических свобод, также гарантированных этим липовым документом, предшественником такой же лживой, лицемерной конституции брежневской?

Конечно же, в советских условиях такое позорящее честь мундира название, как "черный кабинет", не могло быть принято. Слово "цензура" для обозначения нового учреждения также не подходило, ведь великая "конституция " отрицала, запрещала позорные пережитки прошлого. Вот почему появилось новое советское учреждение под невинным названием "Политический к онтроль", сокращенно — "ПК". Название новое, суть — прежняя.

Кстати, не ташне обратить внимание читателей на тот несомненный факт, что возобновившаяся негласная проверка почтовой корреспонденции в СССР шла вразрез не только с конституцией, но и с подписанной Советским Союзом Декларацией прав человека, принятой Генеральной Ассамблеей ООН в 1948 году. В статье 12 этой Декларации прямо говорится об обязательстве стран — участниц соблюдать тайну переписки. Как бывший сотрудник советских органов безопасности и бывший работник тайной письменной цензуры, я со всей ответственностью обвиняю Советский Союз в том, что он нарушил и продолжает нарушать свои международные обязательства, превращая подписанные им документы в пустые клочки бумаги. Факты, приводимые мною ниже, подтверждают, что подпись представителя СССР — явная насмешка над ООН, над ее многочисленными членами, издевательство над собственными гражданами. Подмахивая этот документ, точно так же, как позднее пресловутое Хельсинкское соглашение, Советский Союз никогда даже не помышцял его выполнять. Вот почему так неудобен для советских властей Комитет защиты прав человека. Вот почему вся сила советской власти обрушивается на тех, кто осмеливается заикаться о необходимости соблюдения прав человека внутри страны. Вот почему безапелляционно отвергаются все попытки зарубежных политических и общественных деятелей взять под защиту того или иного брошенного за колючую проволоку "диссидента" — это, с точки зрения правителей СССР, вмешательство во внутренние дела страны.

СССР охотно принимает любые прогрессивные обязательства, но это отнюдь не значит, что он собирается их выполнять.

В заключение этого рассуждения хочу сказать, что ответственным за все нарушения элементарных прав человека прежде всего является политбюро ЦК КПСС, установившее в стране тоталитарный режим, плюющее на собственные законы и на международные соглашения.

Как я уже говорил, вначале моя работа в "ПК" представляла собой совместительство с деятельностью в военной цензуре. Раз или два в неделю, сидя за рабочим столом в кабинете Черенко или в отделе "В", я получал письма для тайной проверки. Судя по всему, такая постановка дела не очень устраивала мое начальство: явно нарушался один из важнейших принципов тайной цензуры — конспирация.

Вскрытые письма уносили в областное управление МГБ, где помещался отдел "В", оттуда, на виду у сотрудников, забирали в отделение военной цензуры, где опять же никаких условий для их тайной проверки не было. Не с кем было даже согласовать некоторые вопросы, требовавшие уточнения. К тому же это приводило к задержке писем, их нельзя было вовремя отправить по назначению, что также не могло не вызывать недовольства начальников. С другой стороны, мое добросовестное отношение к порученному делу, а также возросшее доверие ко мне (ведь я уже был "свой" человек, сам начальник военной цензуры состоял со мной в родстве) исключали всякое подозрение, что я могу оказаться "не тем" человеком, укрепляли веру в меня как в надежного работника, которому можно доверить самую сложную секретную миссию.

В один прекрасный день меня снова вызвал мой непосредственный начальник и старый приятель Петя Черенко и сообщил, что очень сожалеет, но вынужден со мной расстаться, так как уже окончательно решен вопрос о моем переводе на негласную работу. При этом он выразил надежду, что наши дружеские отношения не прекратятся, что мы по-прежнему будем вместе встречать праздники, отмечать семейные торжества. Тут же он сообщил мне, что со мной желает поговорить мой будущий начальник Федор Игнатьевич Новицкий. С ним я должен встретиться в установленном месте, в центре Читы, а что делать дальше, — Новицкий объяснит мне сам.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Что ж за работа меня ожидает, если даже мой непосредственный будущий начальник не решается или не имеет права пригласить меня к себе в кабинет на беседу!?

С Новицким я был знаком довольно хорошо. Мы вместе ходили на занятия в вечерний университет марксизма-ленинизма. Иногда встречались случайно в отделе "В", то есть в здании управления читинского МГБ. Тем более странной выглядела затеянная конспирация!

Когда в назначенный час я пришел в условленное место, он уже поджидал меня. Подарил мне дружескую улыбку, крепко пожал руку, после чего, на ходу беседуя о том, о сем, мы не спеша пошли в направлении станции Чита II. К делу он перешел с помощью шутки. Он сказал:

— С момента нашей встречи вы уже находитесь при исполнении служебных обязанностей.

И тут же добавил, что свой инструктаж начнет немедленно, по пути следования на новое место работы. Попросив внимательно его слушать, он тихим голосом начал говорить о вещах, о которых я до тех пор не имел понятия. Уже после первых его слов я навострил уши и стал слушать с обостренным вниманием и нескрываемым любопытством. Он просвещал меня:

— С момента нашей встречи вы уже негласный сотрудник нашего отделения, поэтому вам следует выработать в себе навыки соблюдения строжайшей конспирации. Никогда и нигде вы не имеете права забывать об этом первейшем правиле вашего поведения в обществе. Конспирация, конспирация и еще раз конспирация! Вот мы с вами сейчас направляемся к месту нашей работы. Оба мы обязаны вести себя так, чтобы никто из друзей или знакомых не знал, куда мы идем. Особенно тщательно мы должны следить за тем, lf-обы ни одна живая душа не заметила, куда мы входим, то есть, чтобы никто не догадался, в каком здании находится наше учреждение…

И тут Новицкий начал спокойно объяснять мне, как необходимо себя вести, чтобы избежать ненужных встреч, чтоб никем не замеченным войти в законспирированное учреждение.

— Главное, — говорил он, — это правильный переход улицы с учетом обозрения окружающей местности, благодаря чему можно издали заметить людей, встречи с которыми следует избегать. Заметив знакомого, следует остановиться, дать ему возможность исчезнуть из поля зрения, затем, скосив глаза, внимательно поглядеть по сторонам — нет ли поблизости еще кого-нибудь, и лишь убедившись, что путь свободен, продолжать движение. По дороге на работу вы обязаны быть стопроцентно уверенным, что никакой слежки за вами нет…