Чтение онлайн

На последних словах из груди ее вырвалось еле сдерживаемое рыдание.

Тереза села, потрясенная ее мольбой. Амелия так сильно побледнела, что, казалось, вот-вот лишится сознания.

– Вы не притронулись к ростбифу, – сказала гувернантка.

Амелия недоумевающе взглянула на нее. В эту минуту ей было оскорбительно само упоминание о еде.

– Прошу вас, съешьте хотя бы немного, – настойчиво попросила миссис Норидж. – Вам нужно подкрепить силы перед рассказом.

Амелия принялась есть с таким видом, словно на тарелке лежал картон. Наконец она закончила и вопросительно взглянула на гувернантку.

– И сладкий чай, – добавила миссис Норидж.

Был выпит и чай. На бледных щеках Амелии появилось подобие румянца.

В гостиную заглянула горничная, но Тереза молча подала ей знак выйти.

– Я написала письмо миссис Кларк, однако в нем нет подробностей, – сказала наконец Амелия. – Я боялась, что оно попадет в чужие руки. Изложу вам все как есть. Наверное, вы уже знаете, что мой отец скончался чуть больше года назад? Мы не были близки, но я любила его. Отец обладал замкнутым характером. Можно смело сказать, что людей он не выносил. Когда на него находили приступы мизантропии, он мог целыми днями не выходить из своей комнаты. Единственный, кому позволено было нарушать его уединение, – наш мажордом. Ему уже около шестидесяти. Он много лет преданно служит нашей семье. Конечно, Эймори бывает излишне деспотичен… Впрочем, я отвлеклась. – Она провела рукой по влажному лбу. – Позвольте перейти прямо к тому, что меня мучает. Месяц назад я вошла в библиотеку после завтрака и вдруг почувствовала сильный аромат гиацинтов. Стояла ранняя весна, и гиацинты цвели в оранжерее, но не дома… Я огляделась, пытаясь найти источник запаха. За шторой виднелись очертания вазы. Я подошла ближе… И вдруг их душный аромат навалился на меня, словно тяжелое одеяло. Он был невыносим. Мне почудилось, будто кто-то зовет меня по имени. Я зажмурилась, замотала головой, а затем потеряла сознание.

– Бедная девочка! – не выдержала Тереза.

– Когда я пришла в себя, уже стемнело. Рядом никого не было. Я полулежала в кресле. Не помню, как дошла до него. Оно стоит в дальнем углу, напротив окна, и мне пришлось бы пересечь всю комнату. У меня болела голова, меня мутило. Гиацинтов за шторой не было. Я провела пальцами по внутренней поверхности вазы. Она еще хранила следы влаги. Слуги отрицали, что кто-то из них приносил в дом гиацинты. Я не знала, что и думать, но решила выкинуть этот странный случай из головы. Однако всего неделю спустя я вернулась с прогулки в компании Жозефины Таублер, моей троюродной сестры, и едва войдя в спальню, почувствовала удушающий запах. Сладковато-приторный, густой, тяжелый… Он доносился откуда-то из шкафа, и я распахнула дверцу. Букет как будто кинули мне в лицо. Думаю, я просто упала на него. Снова меня охватило забытье. Но когда я пришла в себя… – Амелия помолчала. – Я находилась в другой комнате. Дорвик-хаус – очень старое поместье, ему больше трехсот лет. Мой отец вложил немалые средства, чтобы осовременить его, однако в доме по-прежнему есть комнаты, которые десятилетиями никто не открывал. Основная часть их находится в левом крыле. Давным-давно, когда прежние владельцы устраивали пышные приемы, они использовались как гостевые спальни. В одной из таких спален я и очнулась. – Она перевела дыхание. – Мое платье было задрано, белье разорвано. – Голос ее зазвучал глухо. – И на теле я увидела царапины.

– Бог ты мой! – вырвалось у Терезы.

– Где были эти царапины? – спросила миссис Норидж.

– На груди и на бедрах. Когда я попыталась встать, меня стошнило. Я чувствовала себя так, словно отравилась. И мое тело… Я вернулась к себе, приказала набрать ванну и оттирала с себя эти следы, пока моя кожа не стала кровоточить.

Она закрыла глаза и несколько секунд сидела неподвижно.

– Позвольте спросить, запирались ли гостевые спальни на ключ? – подала голос Эмма.

– Некоторые. Но большая часть – нет.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Думаю, вы догадываетесь, к чему идет мой рассказ, – тихо сказала Амелия. – Я приказала закрыть все пустые комнаты. Я запретила приносить в дом цветы. Я постаралась окружить себя людьми, чтобы все время быть на виду. Но это не помогло. Всего полторы недели спустя все повторилось. Кто-то проник в мою спальню и оставил гиацинты под подушкой. Этот человек знал, что от их аромата я теряю сознание. На этот раз, когда я очнулась, не сразу смогла понять, где нахожусь. Вокруг стояла кромешная тьма. Меня бил озноб, я снова чувствовала себя так, словно мне подсыпали яд. Мне удалось на ощупь отыскать дверь. Я открыла ее, и высокие каменные своды подсказали ответ. Спальни были заперты, и злоумышленник отнес меня в подвал. Некогда у нас было две кухни, в правом крыле и в левом. Вторая использовалась редко. Последние тридцать лет, полагаю, в ней вообще никто не готовил. Шатаясь, я поднялась наверх. Когда я увидела свое отражение… – Амелия прерывисто вздохнула. – От моего домашнего платья остались одни лохмотья. Тело не было расцарапано, но на плечах и бедрах были синяки. Меня как будто волочили по полу. Волосы спутались, и горничной с трудом удалось расчесать их наутро. Я видела недоумение на ее лице…

– Что вы предприняли, мисс Свенсон?

– Два дня я не выходила из комнаты, сказавшись больной. Отчасти это было правдой. Я не могла пройти и трех шагов, чтобы меня не начало мутить. Однако гости беспокоились, и мне пришлось присоединиться к ним. Я приказала, чтобы ночью при мне постоянно находилась горничная. Но мне тяжело давалось ее присутствие. Видите ли, я люблю одиночество… Через неделю я отпустила ее.

– И все повторилось? – в ужасе спросила Тереза.

Амелия молча кивнула.

– Ох, дорогая… Но отчего же ты не обратилась к доктору?

Девушка содрогнулась.

– Нет, ни за что! Стоит представить, что меня будут осматривать… Что я должна буду положиться на умение хранить тайну, то есть на порядочность мужчины, в то время как один из них сотворил со мной это…

Задыхаясь, она рванула ворот платья. Пуговицы полетели на пол. Тереза Кларк ахнула и испуганно замолчала. На бледных ключицах багровели пятна, которые могли быть лишь следами пальцев.

– Расскажите, пожалуйста, кто проживает с вами? – попросила Норидж.

Амелия прижала ладонь к горлу.

– Это самое ужасное, – сказала она прерывающимся голосом. – В Дорвик-хаусе все это время пребывают трое мужчин, двоих из которых я считала своими друзьями.

– Опишите их, будьте так любезны.

– Первый – это кузен моей покойной матери, Стивен Каннингем. Я называю его дядюшкой. Он составляет мне компанию вот уже много лет. Фактически он полгода живет в Дорвик-хаусе, а на зиму возвращается к себе, в Рочестер. Ему пятьдесят, и добродушнее человека вам не найти. Я питаю к нему нежную признательность. Он всегда заботился обо мне. Даже мой отец говорил, что рад Стивену. Дядюшка обожает своих собак, охоту и трубку с вишневым табаком. Кажется, он не прочитал ни одной книжки за всю свою жизнь, однако же он не осуждает и тех, кто их читает, – а это уже немало!

– Исчерпывающая характеристика, – поблагодарила Эмма. – Вы упустили лишь одно: есть ли у мистера Каннингема жена?

– Дядюшка холост.

– Что ж… Перейдем к другим.

– Бродерик Хилл гостит у нас около двух месяцев. Он священник, довольно молодой: кажется, ему нет и тридцати. Дело в том, что в доме имеется архив: письма, дневники, заметки, финансовые документы, договоры… Много лет между моим отцом и соседним аббатством велась тяжба за Дорвикский лес. Окончательное решение так и не было вынесено. Возможно, среди документов найдутся те, которые внесут ясность в этот спор.

Тереза всплеснула руками:

– И ты допустила к своим бумагам представителя враждебной стороны?

– Я хочу, чтобы восторжествовала истина, – серьезно возразила девушка. – Если аббатство имеет право на этот лес, пусть так и будет. Конечно, дядюшка изрядно огорчится. – Она слабо улыбнулась. – Он охотится там на уток и лис. Мистер Хилл довольно молчалив. Однако он старается быть со мной приветливым. Над ним постоянно подшучивает Николас… Я хотела сказать, сэр Николас Барни-Трей. Моя фамильярность объясняется тем, что Николас – приятель моих детских лет; его мать была близкой подругой моей матери. Леди Барни-Трей живет в Шотландии, мы редко видимся. Николас только полгода назад вернулся на родину. Мы не встречались много лет. Он – художник-пейзажист. Места вокруг Дорвик-хауса примечательны своей живописностью. Когда Николас попросил меня дать ему возможность поработать, я не могла отказать. Ему двадцать пять. Быть может, он несколько язвителен… Впрочем, со мной он всегда был добр.

– Сколько лет было сэру Николасу, когда его семья покинула Англию?

– Около двенадцати. Это был милый шаловливый мальчуган. Мы вместе бегали вокруг пруда и дразнили гусей.

– Благодарю вас. Кто еще проживает в поместье? Вы, кажется, упомянули троюродную сестру?

– Ах да, Жозефина! Ей сорок два. Она овдовела пять лет назад, и муж ее оставил долги. Положение ее нельзя назвать бедственным, но оно определенно стесненное. Однако миссис Таублер с ее живым характером всегда имела множество друзей. Мне кажется, они со Стивеном понравились друг другу. Не могу сказать уверенно, что дядюшка ею увлечен… Я ведь живу затворницей и плохо разбираюсь в людях.