Чтение онлайн

Несмотря на попытки историков соотнести антимасонство с экономическими интересами, на самом деле это движение пересекало экономические границы. Антимасонов объединяла идеологическая приверженность демократии и протестантскому христианству, среди них были как горожане из среднего класса, так и бедные фермеры, жители как процветающих, так и приходящих в упадок районов, как недавно заселенных, так и давно обосновавшихся. Во многом это движение стало политическим следствием евангелических религиозных пробуждений, охвативших самые разные конфессии. [646] Антимасоны называли своё дело «благословенным духом». Они обвиняли масонство в развращении христианства, в том, что оно фактически является конкурирующей религией. Они демонстрировали некоторую преемственность с саббатарианской оппозицией воскресным почтамтам, хотя антимасонство пользовалось более широкой поддержкой. Антимасонство представляло собой христианскую низовую версию импульса к «улучшению».

В 1831 году антимасоны стали первой политической партией, которая провела национальный съезд — практику, которую впервые применили евангелические реформаторские движения. Съезд казался более демократичным способом выбора кандидата, чем собрание конгресса, и другие политические партии быстро взяли его на вооружение. Хотя Мартину Ван Бюрену часто приписывают создание современной американской политической партии, на самом деле его соперники антимасоны тоже внесли свой важный вклад. [647] Концепция партии Ван Бюрена была в первую очередь связана с организацией и патронажем. Непреходящим вкладом антимасонского движения в Америку стала концепция партийной политики, которая сочетала участие народа с моральной страстью. Антимасонство оказалось предшественником Республиканской партии 1850-х годов, призванной остановить распространение рабства. Его также можно сравнить с Прогрессивным движением в начале XX века, которое выступало за участие народа в борьбе с коррупцией и тайной в правительстве и разделяло в чем-то тот же протестантский моральный тон.

Родной город Генри Клея — Лексингтон, штат Кентукки, — был процветающим торговым перекрестком с разносторонней экономикой. Расположенный в плодородной стране Голубой травы, он мог похвастаться первой газетой и первой библиотекой к западу от Аппалачей, а также Трансильванским университетом, основанным в 1798 году. Там честолюбивый молодой Клей заработал славу судебного адвоката и деньги в качестве советника банков и страховых компаний. На своей плантации Эшленд, расположенной недалеко от города, Клей выращивал коноплю, используя рабочую силу из пятидесяти рабов. Он также вложил деньги в фабрику по производству канатов в Луисвилле, где использовалось его сырье. Его жена, Лукреция Харт Клей, дочь видного местного торговца и фабриканта, была идеальной хозяйкой плантации, сочетая в себе светскую любезность с финансовым благоразумием. Политическая философия Генри Клея была его личной жизнью. Как его собственная карьера синтезировала торговлю, сельское хозяйство и промышленность с государственной службой, так и кентукиец стремился создать гармонию разнообразных экономических интересов в Соединенных Штатах в целом. Свою программу для нации Клей назвал «Американской системой». «Здесь [в Эшленде] я воплощаю в жизнь все свои принципы внутренних улучшений, американской системы и т. д.», — верно подметил он. Американская система Клэя была полноценной систематизацией республиканского национализма, нашедшего своё выражение в послании Мэдисона к Конгрессу после войны 1812 года. [648]

По замыслу Клэя, американская система представляла собой экономическую основу для улучшения общества. Она должна была создать не разделение на имущих и неимущих, а рамки, в которых все могли бы гармонично работать над своим индивидуальным и коллективным совершенствованием. Для достижения этой цели Гарри Запад был готов прибегнуть к помощи правительства. Продавая свои огромные земельные владения, федеральное правительство вполне могло позволить себе субсидировать внутренние улучшения. Взимая защитные тарифы, правительство должно способствовать развитию американских промышленных и сельскохозяйственных предприятий, которые на начальном этапе своего развития могут не выдержать иностранной конкуренции. Поощрение промышленности создаст внутренний рынок для сельскохозяйственной продукции, так же как фермы обеспечивают рынок для промышленных товаров. Фермеры и плантаторы выиграют не только от увеличения продаж в городах и поселках, которые вырастут вокруг промышленности, но и от повышения стоимости своих земель, поскольку внутренние улучшения соединят их с рынками. Клей понимал, что политика дешевой земли и быстрого заселения, которую поддерживали такие западные деятели, как Томас Харт Бентон, приведет к увеличению числа сельскохозяйственных производителей и объемов производства быстрее, чем смогут поглотить существующие рынки, что приведет к циклам перепроизводства и новым паникам, подобным той, что случилась в 1819 году. [649]

Система Клея была «американской» в тройном смысле. Очевидно, что она была направлена на повышение благосостояния нации в целом. Но она также была «американской» в своём утверждении национальной независимости от «британской системы» нерегулируемой свободной торговли. Кентукиец опасался, что пассивная политика экономического laissez-faire приведет к тому, что Америка окажется в неоколониальных отношениях с Британией, экономическим гигантом того времени. Британия, указывал Клей, защищала свои внутренние интересы с помощью тарифов, таких как «кукурузные законы», в то же время оказывая давление на другие страны, чтобы те практиковали свободную торговлю. [650] В третьем смысле Клей также использовал термин «американская система» применительно к своей торговой политике в полушарии. Он был готов, более того, стремился включить Латинскую Америку в свой внутренний рынок. Клей хотел синтезировать Мэдисоновскую платформу с доктриной Монро. Американская система была направлена против европейской, особенно британской, торговой гегемонии, а не против братских республик Нового Света. [651]

В 1824 году Клэю удалось добиться повышения средней тарифной ставки, установленной в 1816 году, с 20 до 35 процентов. Паника 1819 года и последовавшая за ней депрессия продемонстрировали опасность зависимости от иностранных рынков торговли и капитала. Перераспределение голосов после переписи 1820 года усилило политическое влияние штатов Средней Атлантики и долины Огайо, где тарифная защита пользовалась поддержкой населения. В состав последнего Конгресса Монро входили многие члены, избранные на основе протарифных обещаний. Дебаты в Конгрессе проходили на высоком интеллектуальном уровне: сторонники свободной торговли ссылались на Адама Смита и классических экономистов, а сторонники протекционизма оспаривали их аргументами о необходимости поддерживать полную занятость, поощрять младенческие отрасли, предотвращать иностранный демпинг и обеспечивать национальную оборону. Свободные торговцы утверждали, что максимизация индивидуальной прибыли будет способствовать общему благосостоянию, а протекционисты заявляли, что республиканская добродетель иногда требует краткосрочных жертв со стороны общества в долгосрочных национальных интересах. [652] В конце концов, защита победила; среди тех, кто голосовал за тариф Клея 1824 года, был Эндрю Джексон, тогдашний сенатор от Теннесси.

В Новой Англии рост текстильных фабрик способствовал развитию протекционистских настроений, которые к 1820-м годам преодолели традиционные настроения морского судоходства региона, связанные со свободной торговлей. Самый известный представитель Новой Англии в Конгрессе, Дэниел Уэбстер, перешел от свободной торговли к протекционизму, одновременно отказавшись от бездействующей Федералистской партии в пользу «Национальных» республиканцев (т. е. республиканцев, поддерживающих национальную администрацию). В 1827 году Уэбстер добивался дальнейшего повышения пошлин на шерстяной текстиль, и администрация поддержала его. После прохождения в Палате представителей законопроект Уэбстера был отклонен в Сенате решающим голосом вице-президента Кэлхуна. Это драматическое действие публично подтвердило разрыв Кэлхуна с администрацией Адамса-Клея и его собственным протекционистским прошлым. Мартин Ван Бюрен, желая подчеркнуть разрыв, организовал равенство голосов, отлучившись из зала заседаний Сената, чтобы вице-президент мог проголосовать. [653]

Перемена мнения Кэлхуна по вопросу о тарифах отразила потерю интереса Юга к развитию собственной текстильной промышленности. В первые годы хлопкового бума казалось правдоподобным предположить, что мельницы могут быть построены рядом с полями, где выращивался хлопок. Иногда богатый плантатор строил мельницу для прядения и ткачества хлопка собственного производства, используя для этого рабский труд, или нанимал рабов для работы на соседской мельнице. Но ранние текстильные фабрики зависели от энергии воды, а иногда водопровод был неудобно расположен далеко выше по течению от лучших земель для выращивания хлопка. Что ещё более важно, обычно было выгоднее держать рабскую рабочую силу на полях. В годы, предшествовавшие Гражданской войне, южные инвесторы жаловались на то, что им трудно нанять прилежных работников мельниц среди бедных белых южан, но после войны они, конечно же, нашли их. В конечном счете, выращивание короткостебельного хлопка, так хорошо подходящего для климата, с помощью бригадного труда рабов оказалось гораздо более привлекательной инвестиционной возможностью, чем строительство фабрик. То, что экономисты называют сравнительным преимуществом Юга, для большей части добеллумского Юга выражалось в лозунге «хлопок — король». [654]

Новая Англия с её каменистой почвой и коротким вегетационным периодом нуждалась в индустриализации, а большая часть Юга — нет. Мануфактура позволила янки использовать женский труд, но плантаторы нашли много работы для своих рабынь в сельском хозяйстве. Отношения между плантаторами и янки, перерабатывающими их хлопок-сырец, оказались далеко не всегда совместимыми. Две трети урожая хлопка экспортировалось, в основном в Британию, поэтому её производители были заинтересованы в свободной торговле. Но американские хлопкоочистительные заводы нуждались в тарифе, чтобы оставаться в бизнесе. Даже под его защитой они могли конкурировать только с более дешевыми товарами; более тонкие товары требовали искусной работы, которая в Соединенных Штатах была непомерно дорогой. [655] Грубый текстиль, который американские фабрики производили из хлопка и шерсти, был тем, в который южные хозяева одевали своих рабов. Защитный тариф повысил цены на текстиль и тем самым снизил спрос на южный хлопок одновременно с увеличением расходов на содержание рабов. Хлопкозаводчики были морально неправы в отношении рабства, но экономически они были правы, когда жаловались, что тариф не отвечает их интересам. [656] На Юге оставалось только три островка протекционистских настроений: выращивающие сахарный тростник в Луизиане, выращивающие коноплю Клея в Кентукки и Миссури, и долины Аппалачей в восточном Теннесси и западной Северной Каролине, где преимущественно нерабовладельческое население продолжало надеяться на промышленное освоение своих природных ресурсов и водных ресурсов.

Президент Адамс позволил Клею и его секретарю казначейства Ричарду Рашу из Пенсильвании взять на себя инициативу в отстаивании тарифной защиты. Таким образом, он немного отступил от того, что осталось от старых настроений свободной торговли в приморской Новой Англии. Однако ни у кого не было сомнений в том, к чему склонялся президент в тарифном вопросе. Протекционизм олицетворял собой сознательное поощрение, которое Адамс хотел, чтобы федеральное правительство оказывало экономическому развитию. Клей призвал протарифные силы провести съезд в Харрисбурге, штат Пенсильвания, летом 1827 года. Благодаря своей популярности в таких стратегически важных местах, как Пенсильвания (уже получившая соответствующее прозвище «Кистоунский штат»), протекционизм потенциально мог стать выигрышным вопросом для администрации Адамса.

Мартин Ван Бюрен начал беспокоиться о том, что в стране нарастает волна общественного мнения в пользу повышения тарифов. Ван Бюрен понял, что ему необходимо нейтрализовать усилия Клея в политическом плане, чтобы тарифный вопрос не помог переизбрать Адамса. В теории Ван Бюрен был строгим конструктивистом старореспубликанской школы. Однако на практике он признавал силу протекционизма в Среднеатлантическом регионе, включая его собственный штат Нью-Йорк. Поэтому Ван Бюрен решил разработать тариф, который можно было бы использовать в интересах президентской кампании Джексона. Во главе с Сайласом Райтом из Нью-Йорка и Джеймсом Бьюкененом из Пенсильвании сторонники Ван Бюрена в Конгрессе взяли под контроль тарифную инициативу администрации. Они изменили её таким образом, чтобы добавить выгоды для ключевых регионов, которые Джексон стремился провести, цинично игнорируя интересы регионов, чьи голоса избирателей не вызывали сомнений: Новой Англии (уверен, что за Адамса) и хлопкового Юга (уверен, что за Джексона). Чтобы помочь овцеводам (таким, как сам Ван Бюрен), сырая шерсть получила высокую защиту, хотя это увеличило цену, которую хозяевам пришлось бы платить за «рабскую ткань». Преобразованный законопроект резко повысил тарифы на другие виды сырья, такие как патока, пенька и железо, в ущерб винокурам, канатоходцам и судостроителям Новой Англии, не говоря уже о потребителях. В результате появился так называемый «Тариф мерзости». Остроту Джона Рэндольфа часто повторяли: Тарифный законопроект был разработан, чтобы стимулировать не производство широких тканей и постельных одеял, а производство президента. Ван Бюрен был рад, что законопроект был принят в той форме, которую он ему придал, «отвратительной, однобокой и неравноправной», хотя она и была таковой. [657]