Чтение онлайн

Повод для Второго пришествия Лафайета вызвал риторику, обычно приберегаемую для Христа. Прошло сорок лет с тех пор, как француз в последний раз ступал на американскую землю; теперь он выглядел «как восставший из мертвых». Его называли «благодетелем мира» и «искупителем потомков»; «он пролил свою кровь за все человечество!». Ораторы неоднократно заявляли, что истинное значение визита Лафайета заключалось в том, что он показал американцам о них самих и в возможности продемонстрировать свои национальные добродетели европейской аудитории. «Пусть только потентаты Европы посмотрят на это республиканское зрелище в Америке!» — воскликнул один из приветствующих. [721] По случаю своего выступления на совместном заседании Конгресса Лафайет предложил такой тост за Союз: «Однажды он спасет мир». [722] Вдохновленные его примером, несколько американцев отправились присоединиться к грекам в их революции против Османской империи.

Американцы были далеко не одиноки, считая свою страну примером, на котором могут учиться другие. Иностранные наблюдатели также часто рассматривали Соединенные Штаты как индикатор будущих событий в их собственных странах. Немецкий философ Гегель называл Америку «страной будущего» и предсказывал, что «в грядущем там откроется центр всемирно-исторического значения». [723] Подобное отношение характеризовало самого известного из всех европейских комментаторов Америки, соотечественника Лафайета и дворянина Алексиса де Токвиля. Токвиль приехал в Соединенные Штаты в 1831 году в возрасте двадцати пяти лет вместе со своим молодым другом Гюставом де Бомоном. Либеральная французская монархия Луи Филиппа, заинтересованная в реформах, разрешила им обоим изучать американские тюрьмы и отчитаться о нововведениях в пенологии. Токвиль заручился полезным рекомендательным письмом Лафайета, хотя эти два человека не были близки, а их темпераменты существенно различались. Если Лафайет одобрял американский пример с энтузиазмом партизана, то Токвиль относился к нему с отстраненностью прирожденного социального теоретика. Он провел менее десяти месяцев, путешествуя по Соединенным Штатам и Канаде вместе с Бомоном, прежде чем правительство отозвало их, но вернулся с множеством уроков для французской аудитории своего поколения, а также с впечатлениями, которые с тех пор интригуют аналитиков американского общества. «В Америке я увидел больше, чем Америку, — объяснял Токвиль, — я искал там образ самой демократии с её наклонностями, характером, предрассудками и страстями, чтобы узнать, чего нам [во Франции] следует опасаться или надеяться на её прогресс». [724] После того как они с Бомоном написали свой обязательный отчет об американских тюремных экспериментах, Токвиль переключил своё внимание на изучение общей темы демократии в том виде, в каком она предстала в Америке. Тома под названием «Демократия в Америке» вышли в Париже в 1835 и 1840 годах, и почти сразу же их переводы были опубликованы в Соединенных Штатах.

Токвиль подразумевал под словом «демократия» не только политический («один человек — один голос»), но и широкий социальный смысл: «равенство условий». Он считал, что рост равенства достоинства, влияния, богатства и политической власти — неудержимая тенденция современного мира. В моральной системе Токвиля высшей ценностью была не демократия и не равенство, а свобода. Как аристократические режимы иногда мешали свободе, так и демократические режимы могут по-своему мешать ей. Он обращал внимание на опасность «тирании большинства», под которой он подразумевал не только открытые репрессии, но и конформизм мнений. Соответственно, его особенно интересовало, как можно сохранить свободу мысли и действия в рамках демократического порядка. Он надеялся, что американские институты местного самоуправления могут стать одним из средств достижения этой цели. Юрист и судья, считавший уважение к закону оплотом свободы, он радовался уникальной власти судебной власти в Соединенных Штатах и называл профессию юриста «американской аристократией». Распространенность и свобода печатных средств массовой информации произвели на него впечатление; «едва ли найдётся деревушка, в которой нет своей газеты», — удивлялся он. Он высоко оценил почтовые дороги, которые, по его мнению, позволяли гражданам получать информацию и способствовали укреплению Союза. [725]

Прежде всего Токвиль признавал важнейшее значение многочисленных и разнообразных добровольных ассоциаций Америки. Они выступали посредниками между индивидом и массовым обществом, предоставляли возможности для самосовершенствования и гражданского участия, могли влиять на общественное мнение и государственную политику. Наиболее заметными добровольными объединениями, конечно же, были церкви. Это, как обычно бывало с иностранными гостями, сильно поразило Токвиля, поскольку контрастировало с европейской традицией создания церквей. Как следствие, европейские религии обычно ассоциировались с консерватизмом и социальными привилегиями. Американские церкви, напротив, олицетворяли американскую свободу. «Американцы так тесно сочетают в своём сознании понятия христианства и свободы, — отмечал он, — что невозможно заставить их представить себе одно без другого». [726] Будучи либералом-католиком, Токвиль приветствовал американскую религиозную ситуацию и использовал её для того, чтобы доказать, что европейские либералы не должны считать религию своим противником.

Токвиль очень быстро делал обобщения на основе своего опыта, и при всей его проницательности его интерпретации имеют свои недостатки. Восхваляя сильные традиции местного самоуправления в Америке, он, казалось, не замечал, как часто местная демократия тиранизировала отдельных людей. Будучи сам аристократом, он больше видел жизнь элиты и среднего класса, чем рабочих. Его впечатление о том, что богатство оказывает минимальное влияние на американскую политику, вероятно, было вызвано некритическим принятием жалоб богатых информаторов. Хотя Токвиль так и не смог освободиться от европейской перспективы, он разделял убеждение большинства американцев, что рост Великой демократии был «провиденциальным событием», в котором он обнаружил «руку Бога». [727] В отличие от многих других иностранных комментаторов, его труды были хорошо приняты в Соединенных Штатах — в частности, критиками президента Джексона, которые с мрачным удовлетворением читали характеристику Токвиля как «человека буйного нрава и весьма умеренных талантов». [728]

По возвращении во Францию попутчик Токвиля Бомон также написал книгу: роман «Мари», язвительное обвинение американского расизма, направленное не на Юг, а на Север. Хотя книга хорошо продавалась во Франции, к сожалению, она не имела никакого влияния в Соединенных Штатах, возможно, потому, что затрагивала деликатную тему межрасовых браков; она была переведена на английский язык только в 1958 году. [729]

Некоторые из самых интересных и широко читаемых иностранных наблюдателей Соединенных Штатов были женщинами, и это обстоятельство тем более примечательно, что одинокие женщины-путешественницы были настолько необычны, что лишь немногие гостиницы были приспособлены для их размещения. Гарриет Мартино, искреннюю, любознательную англичанку, которую высмеивали за её интеллигентность и слуховую трубу, смягчавшую её глухоту, называют «первой женщиной-социологом». Она провела в США почти два года в 1834–36 годах, дольше, чем Токвиль, и увидела большую часть страны и большее разнообразие её жителей. Её социальное происхождение из среды провинциальной буржуазии было менее чуждо Америке, чем дворянское происхождение Токвиля. «Мисс Мартино», как её всегда называли, была наделена вниманием к живописным деталям. Её трехтомный труд «Общество в Америке» (1837), дополненный анекдотическим «Ретроспективой западных путешествий» (1838), содержит больше эмпирических данных, чем Токвиль, и не меньше интереса к обобщениям. Она уделяла больше внимания, чем он, таким важным темам, как транспорт и образование, а также группам, которые она называла «страдальцами», таким как сумасшедшие, инвалиды и бедняки. [730] Однако, как и Токвиль, она писала в первую очередь для аудитории в своей стране и использовала Америку в качестве поучительного для них примера. Будучи «радикалом», как этот термин тогда использовался в Англии, и одной из первых феминисток, Мартино симпатизировала провозглашенным в Америке принципам свободы и равенства. Если для Токвиля демократия была практической неизбежностью, то для неё она была моральным императивом. Она критиковала Соединенные Штаты за то, что они не соответствуют своим идеалам, в частности за угнетение чернокожего населения и «политическое небытие» женщин. [731] Поэтому в итоге она вынесла неоднозначный вердикт: Американцы «реализовали многое из того, за что остальной мир все ещё борется», однако «цивилизация и мораль американцев намного ниже их собственных принципов». [732]

Гарриет Мартино была типичным представителем класса иностранных гостей-реформаторов, которые пытались помочь Америке улучшиться не только ради неё самой, но и потому, что она могла бы стать лучшей моделью для их стран. Более экстремальным примером этого типа была шотландка Фрэнсис Райт. Высокая, яркая и уверенная в себе, Райт впервые посетила Соединенные Штаты в 1818 году в возрасте двадцати трех лет. Результатом её путешествий стала книга «Взгляды на общество и нравы в Америке» (1820), в которой она идеализировала страну как утопию радикалов. Эта работа привлекла к ней внимание Лафайета, и в 1821 году она отправилась во Францию, чтобы встретиться с ним. Достаточно молодая, чтобы быть его внучкой, Фанни быстро установила эмоционально насыщенные отношения с овдовевшим старшим государственным деятелем; по слухам, она была его любовницей. [733] Когда в 1824 году Лафайет уехал в Америку, Райт последовала за ним. Но когда маркиз вернулся во Францию, она осталась в Соединенных Штатах с намерением сделать их ещё более совершенным образцовым обществом. Райт участвовала в борьбе против рабства и в экспериментах Роберта Оуэна по созданию общины в Индиане. Ей пришёл в голову план создания оуэновской коммуны на Юге, укомплектованной рабами. Прибыль, которую она будет получать, позволит расплатиться с хозяевами, вольноотпущенники будут обучаться навыкам, и в итоге они смогут отправиться создавать другие оуэновские общины. Лафайет обратился с этой темой к Джефферсону, Мэдисону и Джексону. Мэдисон и Джексон предупредили, что все зависит от «сотрудничества» южан; Джефферсон отказался от участия. [734]

В 1825 году Райт опубликовала памфлет с описанием своего плана постепенной отмены рабства в Соединенных Штатах без ущерба для граждан Юга, надеясь привлечь федеральную помощь и частные пожертвования. На собственные деньги она купила несколько второсортных акров земли в Нашоба, штат Теннесси. Оставив там девять взрослых рабов и несколько детей под руководством необученного надсмотрщика, она отправилась в Британию для сбора средств. В 1827 году Райт вернулась в Нашобу, взяв с собой не деньги, а подругу по имени Фрэнсис Троллоп. Жена неэффективного деревенского джентльмена, Троллоп купилась на преувеличенные обещания Фанни Райт об идиллической жизни на плантации. По прибытии «одного взгляда было достаточно, чтобы убедить меня в том, что все мои представления об этом месте были настолько далеки от истины, насколько это возможно», — писала позже Троллоп. «Опустошение было единственным чувством», навеянным Нашобой. [735] Райт вскоре разрушила все шансы на успех своего недокапитализированного эксперимента, поддержав оуэнистские принципы свободной любви, к которым она добавила межрасовое измерение. В 1828 году она навсегда покинула Теннесси; рабы Нашобы в конце концов обрели свободу на Гаити.

Простив свою подругу Райта за то, что она был ослеплена идеализмом, Фрэнсис Троллоп отправилась в Цинциннати, чтобы встретиться с мужем. Она много слышала о главном внутреннем городе Америки, «его красоте, богатстве и непревзойденном процветании», но «убогость реальности» в 1828 году разочаровала её. Она задумала амбициозный план превращения Цинциннати в более живой, космополитичный город, построив здание, напоминающее современный торговый центр плюс культурный центр и бальный зал, который она назвала «Базар». Как и многие другие американские предприниматели, Фрэнсис Троллоп не смогла собрать достаточно капитала для реализации своих грандиозных амбиций, и её предприятие закончилось банкротством. Но находчивая миссис Троллоп вернула состояние своей семьи, написав успешный отчет о своих путешествиях: Domestic Manners of the Americans (1832). В отличие от Мартино и Райт, Троллоп не испытывала симпатии к демократии и равенству, и, в отличие от Токвиля, она хотела, чтобы Европа держалась от них подальше. Её ярко написанная история хорошо продавалась в Британии, где её цитировали противники парламентской реформы, приводила в ярость американцев и положила начало карьере пятидесятитрехлетней матери пятерых детей, в которую вошли ещё 113 книг — поток печатной продукции, который продолжит её ещё более известный сын-романист Энтони.

Легко списать Фрэнсис Троллоуп на то, что она была тори, озлобленной неудачами в американском бизнесе. Но её наблюдения за американскими нравами, подтвержденные многими другими наблюдателями, как иностранными, так и отечественными, на самом деле представляют собой остросюжетную картину повседневной жизни молодой республики. Большинство наблюдателей того времени были согласны с ней в том, что американцы были одержимы идеей зарабатывать на жизнь и относительно не интересовались досугом. Не только тори, но и реформаторы, такие как Мартино и Чарльз Диккенс, возмущали своих хозяев, жалуясь на чрезмерно коммерческий тон американской жизни, поклонение «всемогущему доллару». [736] Американцы стремились к успеху с такой жадностью, что редко останавливались, чтобы понюхать цветы. Сырой эгоизм, не смягченный общительностью, выражался в хвастливых мужчинах, требовательных женщинах и крикливых детях. Иностранцы жаловались на то, что в Америке плохо развито искусство беседы и кулинарии; Токвиль счел американскую кухню «зачаточным состоянием искусства» и объявил один нью-йоркский обед, на котором он присутствовал, «полным варварством». [737] Несмотря на относительно широкое распространение благосостояния, американцы казались странно беспокойными; посетители интерпретировали популярность кресла-качалки как один из симптомов этого беспокойства. Другим симптомом, вызывавшим ещё более резкое осуждение, была распространенная среди мужчин привычка жевать табак и сплевывать на пол. Женщины замечали, что их длинные платья цепляют плевки, что побуждало их избегать мужской компании на светских мероприятиях. Таким образом, жевание табака усиливало тенденцию к социальной сегрегации полов, когда каждый пол говорит между собой о своих занятиях: мужчины — о бизнесе и политике, женщины — о домашнем хозяйстве и детях. [738]

Американская публика, чувствительная к чужому мнению, с неприязнью относилась к любой критике со стороны посторонних, особенно женщин. Даже сочувствующая Гарриет Мартино нашла в ней достаточно недостатков, чтобы сделать её непопулярной в Штатах. Спустя годы Марк Твен заявит, что «откровенная миссис Троллоп» заслужила благодарность американцев за свою прямоту. «Она хорошо знала свой предмет и излагала его честно и ясно». Но его замечание, сделанное в книге «Жизнь на Миссисипи», было замалчиваться. [739]