Чтение онлайн

Таблица 3 Беспорядки, о которых сообщается в реестре Найлса.

Партийная политика была далеко не единственной причиной беспорядков в джексоновской Америке. Этническая, расовая и религиозная вражда чаще всего провоцировала беспорядки. Растущие города казались уязвимыми для тех, кто использовал групповые обиды среди все более разнообразных городских общин, хотя небольшие поселения, конечно, демонстрировали свою долю насилия со стороны толпы, как это было с мормонами в Миссури и Иллинойсе. Отсутствие эффективных правоохранительных органов как в городах, так и в сельской местности позволяло провокационным ситуациям выходить из-под контроля. Самые крупные беспорядки, как ни странно, были направлены против театров, где выступали известные британские актеры, обвиненные в антиамериканских высказываниях. Выступления актера Джошуа Андерсона в Нью-Йорке неоднократно отменялись в 1831–32 годах, несмотря на то, что зрители платили за его выступления, из-за бесконтрольных бурных демонстраций самозваных патриотов, жаждущих острых ощущений. Среди актеров, подвергшихся такому же обращению, были Эдмунд Кин и Уильям Чарльз Макриди. Худший из многочисленных бунтов такого рода произошел в 1849 году в оперном театре Астор Плейс в Нью-Йорке, в результате которого, возможно, погиб тридцать один человек. [1024]

Именно массовые беспорядки, а не преступления отдельных людей, в первую очередь послужили толчком к созданию полицейских сил в том виде, в котором мы их знаем. Профессиональной городской полиции не существовало до 1844 года, когда в Нью-Йорке начался процесс её создания в подражание лондонской, основанной сэром Робертом Пилем в 1829 году (отсюда и название «Бобби» или «бобби»). В дополицейские времена в распоряжении осажденных чиновников были только ночные сторожа (в основном следившие за пожарами), судебные маршалы, несколько констеблей, выбранных по политическим мотивам на неполный рабочий день, специальные шерифские отряды и военные. Униформа для новых полицейских сил вводилась медленно, начиная с 1850-х годов, поскольку многие в Америке считали, что она попахивает милитаризмом. [1025] Прозвище «медный» или «коп» произошло от медных значков, которые появились раньше униформы.

Чаще всего в 1830-х годах объектами насилия толпы становились аболиционисты и поддерживавшие их общины свободных чернокожих. Собственно, появление организованного аболиционизма во многом объясняет резкий рост числа беспорядков. В октябре 1833 года толпа, возглавляемая представителями элиты, заставила видных филантропов-евангелистов Артура и Льюиса Таппанов перенести учредительное собрание их Нью-Йоркского общества борьбы с рабством. Жители Нью-Йорка, чей бизнес в значительной степени зависел от торговли хлопком, с понятным подозрением относились к вмешательству в дела южного рабства. Даже члены Американского колонизационного общества, оскорбленные бескомпромиссной риторикой аболиционистов, присоединились к толпе. Запугав аболиционистов и заставив их сменить место встречи, толпа провела своё собственное собрание в соответствии с правилами порядка. [1026]

Великое начинание аболиционистов в 1835 году — массовая рассылка памфлетов по южным адресам — спровоцировало наибольшее количество беспорядков. Революция в области коммуникаций, предоставив общественным критикам, с одной стороны, широкие возможности, а с другой — раздув страхи консерваторов, стала катализатором насилия. Будущий президент Джон Тайлер, выступая перед толпой против дьяволизма в Глостер-Кортхаусе, штат Вирджиния, в августе 1835 года, сосредоточил своё внимание на сенсационность антирабовладельческих трактатов, их широкие тиражи и «дешевизну, по которой эти газеты доставляются». Он с ужасом отмечал новое участие женщин в аболиционистском движении, особенно в распространении массовых петиций, а также «роговые книги и учебники», рассчитанные на «юношеское воображение». Тайлер рассматривал крестовый поход за отмену рабства как нападение не только на рабство, но и на весь традиционный общественный порядок. Не только на Юге, но даже на Севере ранние антиаболиционистские толпы иногда возглавлялись такими респектабельными «джентльменами с имуществом и положением», как Тайлер. [1027] 21 октября 1835 года такая толпа в Бостоне едва не убила Уильяма Ллойда Гаррисона; мэр города спас ему жизнь, заперев в тюрьме. Два года спустя редактору-аболиционисту Элайдже Лавджою не повезло: он погиб, защищая свою прессу от толпы в Альтоне, штат Иллинойс. Лавджой остался единственным аболиционистом, убитым на Севере; он был застрелен после того, как убил одного из нападавших. Редактор стал мучеником за своё дело, а его смерть была воспринята как позорное вмешательство в свободу слова. После этого респектабельное мнение на Севере отвернулось от действий толпы, будь то против аболиционистов или других людей.

В 1830-х годах произошел переход в составе толп от коллективных действий, возглавляемых элитой, политически мотивированных и относительно сдержанных, к импровизированному насилию, иногда совершаемому не только ради выплеска эмоций, но и ради какой-либо запланированной цели, в ходе которого люди чаще получали ранения или погибали. [1028] Летом 1834 года новый, менее сдержанный тип толп распространил в Нью-Йорке более ужасающий террор. Празднование афроамериканцами седьмой годовщины окончания рабства в Нью-Йорке 4 июля 1827 года вызвало массовую реакцию. В течение трех дней и ночей, начиная с 9 июля, толпы совершали акты вандализма, грабили и сжигали дома, магазины и церкви свободной чёрной общины и белых аболиционистов. Более шестидесяти зданий были выпотрошены или разрушены, шесть из них — церкви, включая африканскую епископальную церковь Святого Филиппа на Сентр-стрит. Только когда стало казаться, что бунтовщики ополчатся на имущество богачей, мэр-демократ Корнелиус Лоуренс (избранный 180 голосами) приказал ополченцам всерьез взяться за соблюдение закона. «Пока мишенями были негры и несколько белых мужчин, ему было все равно», — заметил один историк. [1029] Местная пресса тоже передумала и внезапно выразила сожаление по поводу насилия, которое она ранее бессовестно усугубляла. Бунтовщики, похоже, были в основном белыми из рабочего класса, мотивированными (насколько можно судить) страхом перед расовыми межрасовыми браками и конкуренцией чёрных за рабочие места, образование и жилье. [1030]

Самый известный из бунтов 1834 года — поджог монастыря в Чарльзтауне, штат Массачусетс, — кажется, был примером старомодного типа беспорядков; в нём участвовали как заговорщики из среднего класса, так и представители рабочего класса, а сестры не пострадали. Однако все чаще насилие толпы выражало разнообразное недовольство рабочих классов. Многие другие беспорядки 1834 года свидетельствуют об этом сдвиге. В январе возле Хейгерстауна, штат Мэриленд, ирландские каналостроители из графства Корк подрались с другими ирландскими каналостроителями из графства Лонгфорд, и десятки людей погибли до прибытия войск из форта Мак-Генри. В следующем месяце две добровольные пожарные роты в Нью-Йорке вступили в схватку. В апреле толпа Демократической партии разграбила отделение BUS в Портсмуте, штат Нью-Гэмпшир. В августе в Филадельфии произошел расовый бунт, вызванный опасениями белых рабочих, что чёрные отнимут у них работу, а в октябре последовали беспорядки на выборах. В других местах рабочие-протестанты нападали на иммигрантов-католиков. В ноябре сорок ирландских рабочих-иммигрантов, прокладывавших рельсы между Балтимором и Вашингтоном для одного из недавно изобретенных локомотивов, напали на своих начальников и убили двоих из них в ходе акции, имевшей как этнические, так и классовые аспекты. [1031]

В августе 1835 года рабочие Балтимора подняли бунт против прекратившего существование Банка Мэриленда, разоренного спекуляциями приближенного Тейни Томаса Элликотта, многие из которых были вкладчиками или кредиторами. Хотя их действия выражали понятные чувства, они лишь отсрочили прекращение деятельности банка (и вызвали горькое осуждение со стороны Тейни, который не был другом рабочего класса). [1032] Острый анализ беспорядков этого периода позволяет сделать вывод, что, хотя у групп иммигрантов и рабочего класса было много законных претензий, их беспорядки часто были контрпродуктивны и чаще всего были направлены против козлов отпущения. [1033]

Пограничные дружинники применяли в Америке почтенную версию квази-респектабельного насилия. Дружинники воспринимали своё насилие как дополнение к закону, а не как восстание против него. Традиция дружинников не угасала, как только территория становилась обжитой; в 1834 году толпа в Ирвилле, штат Нью-Йорк, предприняла прямые действия против проституции. Однако возросший уровень насилия в дружинном движении шокировал наблюдателей. В 1835 году в Сент-Луисе толпа линчевала чернокожего, обвиненного в убийстве, поджарив его на костре. В том же году, когда жители Виксбурга, штат Миссисипи, решили избавить свой город от азартных игроков, вместо того чтобы вывезти преступников за город по рельсам, они повесили их — вместе с несколькими другими чужаками, которые просто приехали в город по делам.

Южане, казалось, охотнее прибегали к насилию, поскольку были к нему приучены побоями и другими жестокими наказаниями, которым регулярно подвергались хозяева, надсмотрщики и рабские патрули. Многие беспорядки добеллумной эпохи отражали попытки южан подавить критику рабства, как и многие беспорядки постбеллумной эпохи отражали решимость южан держать освобожденных людей в подчинении. (Виксбург станет местом одного из самых печально известных расовых бунтов после Гражданской войны). Ещё одна категория мафии была свойственна Югу: она была порождена страхом перед восстаниями рабов, реальными или воображаемыми. Мало того, что рабовладельческие штаты порождали больше толп, их толпы чаще нападали на людей, чем на имущество, и, как следствие, убивали больше людей. В пиковом 1835 году семьдесят девять южных толп, подсчитанных историком Дэвидом Гримстедом, убили шестьдесят три человека, в то время как шестьдесят восемь северных толп убили восемь человек. [1034] А на Юге юридические власти проявляли ещё меньше способности или интереса к контролю над насилием толпы.

Склонность южан к насилию была как индивидуальной, так и коллективной. Чувство личной чести мужчины, которое, по мнению историков, было гораздо сильнее на Юге, чем на Севере, часто приводило к насилию. От мужественного мужчины ожидали, что он будет драться, если его оскорбят, и это ожидание разделяли как южные женщины, так и мужчины. Некоторые историки связывают эту склонность к насилию с народной культурой кельтских кланов (шотландцев, ирландцев, шотландско-ирландских и валлийских), от которых происходило множество белых южан. Унаследованные сельские фольклорные традиции менялись на Юге медленнее, поскольку последствия революции в области транспорта и коммуникаций ощущались там медленнее. Кодекс дуэли и связанные с ним практики частного насилия в защиту мужской чести, такие как семейная вражда, дольше сохранялись на Юге, несмотря на законодательство штатов. Иногда дуэли имели политический аспект. Когда Томас Ричи-младший, сын редактора газеты «Демократ Ричмонд Энкуайрер» обвинил Джона Хэмпдена Плезантса, редактора своей соперничающей газеты Richmond Whig, в аболиционизме, и Плезантс, хотя и был критиком дуэлей, счел необходимым бросить ему вызов. В ходе последовавшей за этим дуэли Плизантс был убит, а Ричи судили и оправдали. [1035] Когда насилие омрачало работу самого Конгресса, его виновниками обычно становились южане. В апреле 1832 года конгрессмен Уильям Стэнберри из Огайо был задержан и избит дубинкой Сэмом Хьюстоном, бывшим конгрессменом из Теннесси, после того как Стэнберри намекнул на то, что Хьюстон подтасовал контракт с индейцами. Суд округа Колумбия оштрафовал Хьюстона на пятьсот долларов, но президент Джексон отменил штраф, а видные члены его партии выступили в защиту поведения Хьюстона. [1036] Непристойные акты насилия неоднократно позорили Капитолий на протяжении жизни следующего поколения, вплоть до самого громкого инцидента — избиения Чарльза Самнера из Массачусетса на заседании Сената конгрессменом Престоном Бруксом из Южной Каролины в 1856 году.

Сам президент Джексон не был застрахован от насилия окружающего его общества. В мае 1833 года Роберт Рэндольф, формальный лейтенант флота, уволенный со службы по приказу Джексона, напал на президента, намереваясь пощипать его за нос. По южному кодексу чести, пощипать человека за нос означало назвать его лжецом. Рэндольф считал, что его подставили по обвинению в растрате, чтобы защитить мужа Пегги О’Нил, Джона Тимберлейка. Рэндольфу удалось пустить президенту кровь из носа, и случайные прохожие удержали Джексона от избиения обидчика тростью. Старый герой настаивал на том, что Рэндольф должен был быть частью заговора, истинной целью которого было его убийство, хотя никаких доказательств этому утверждению не было. [1037] Позже Джексон действительно стал объектом первого покушения на американского президента. 30 января 1835 года Ричард Лоуренс, английский иммигрант и безработный маляр, направил два пистолета на президента на восточном портике Капитолия с расстояния в восемь футов и нажал на спусковые крючки. Удивительно, но оба пистолета дали осечку. Джексон снова бросился на своего обидчика с поднятой тростью, но другие люди разняли их и доставили Лоуренса под стражу. Потенциальный убийца оказался сумасшедшим, считавшим, что Джексон убил его отца; в результате его признали невиновным по причине невменяемости и поместили на всю оставшуюся жизнь в психиатрическую больницу Святой Елизаветы в Вашингтоне. Однако пристрастия того времени были настолько ожесточенными, что Джексон настаивал на том, что Лоуренс должен быть наемным инструментом его политических противников, а именно сенатора Джорджа Пойндекстера из Миссисипи. Появились два свидетеля, утверждавшие, что видели Пойндекстера с Лоуренсом, но расследование Сената разрушило их достоверность. Историк, изучавший этот вопрос, приходит к выводу, что свидетели были подкуплены агентами Демократической партии, но сомневается в причастности самого президента. [1038] К сожалению, темпераментная склонность Джексона считать себя жертвой заговора была узаконена идеологией старых республиканцев, на которую так часто ссылались американские политики того времени. В отравленной политической атмосфере 1835 года покушение скорее углубило, чем преодолело пропасть чувств, разделявшую две партии.