Чтение онлайн

Вся схема Кэлхуна основывалась на предположении, что суверенитет принадлежит жителям отдельных штатов, а не национальному народу. Логическая сила его аргументов заключалась в том, что первоначально Конституцию США ратифицировали съезды штатов. Кэлхун считал, что окончательные полномочия по толкованию Конституции должны принадлежать тем же партиям, которые её приняли. Суверенитет этих сторон был неделим и не мог быть разделен. Федеральное правительство могло выполнять функции суверенитета, но только в качестве агента штатов. Когда федеральная власть злоупотребляла своим доверием, штат мог «вмешаться» в суверенитет и арестовать исполнение закона-нарушителя. Что произойдет, если в конце концов в Конституцию будут внесены поправки, наделяющие федеральное правительство теми полномочиями, которые оспаривал пострадавший штат? По логике позиции Кэлхуна, штат все равно имел бы право на отделение. Однако здесь Кэлхун сдержался, проявив остатки былого национализма и, возможно, не желая потакать радикалам так далеко. Он пришёл к выводу, что после окончательного решения конституционного вопроса любое дальнейшее сопротивление штата будет представлять собой «восстание». [951] Нуллификация была для Кэлхуна средством сделать отделение ненужным, чтобы позволить плантаторам сохранить свои интересы без него.

В целом экспозиция Южной Каролины представляет собой впечатляющий аргумент в пользу невыполнимого предложения. (В Америке, где преобладает нуллификация, могли бы существовать десятки федеральных законов, действие которых было бы приостановлено в различных штатах, пока каждый из них ожидал бы разрешения на бесконечной череде конституционных конвенций.) Кэлхун и большинство законодателей Каролины в то время надеялись, что избрание Джексона обеспечит пересмотр тарифа в сторону понижения, поэтому экспозиция завершается призывом подождать и посмотреть. Вице-президент не стал публично раскрывать своё авторство, чувствуя, что это наверняка оскорбит Джексона. Законодательное собрание Южной Каролины ещё не было готово одобрить «Экспозицию», но вместо этого выпустило краткий официальный «Протест» против тарифа, возможно, также составленный Кэлхуном, в котором утверждалось о неконституционности защитного тарифа, но не описывались планы нуллификации. Пять тысяч экземпляров «Экспозиции» были напечатаны для распространения в надежде привлечь новообращенных в других странах Юга. Если книга окажется достаточно популярной, Кэлхун сможет заявить о своём авторстве и использовать её для президентской кампании в будущем на платформе прав штатов. Тем временем выставка продолжала настаивать на тарифной реформе. В январе 1830 года доктрина суверенитета была защищена Хейном и атакована Уэбстером.

К лету 1831 года Кэлхун с неохотой пришёл к выводу, что пришло время обнародовать свои взгляды, даже если это рисковало его долгосрочными президентскими надеждами. Он хотел пресечь разговоры о сецессии, и ему, конечно, больше нечего было терять, разозлив Джексона. 26 июля он опубликовал в газете Южной Каролины так называемое «Обращение Форт-Хилла» (по названию своей плантации под Клемсоном), красноречивую защиту суверенитета и прав штатов. В нём он отверг федеральную судебную власть как арбитра Конституции, чего не сделал в «Экспозиции». Осознавая, что перед ним общенациональная аудитория, он на этот раз меньше говорил о вреде защитного тарифа. Он подчеркнул, что не выступает против индустриализации и технологического прогресса, а приветствует их не только по экономическим причинам, но и «как закладывающие прочный фундамент для улучшения состояния общества в моральном и политическом плане». Вполне вероятно, что это свидетельствует о желании Кэлхуна защитить своё положение в американской общественности, которая поддерживала модернизацию, но, конечно, его националистическое прошлое оправдывало это утверждение. Если его беспокоило, что улучшение коммуникации повышает вероятность появления консолидированного национального большинства, готового навязать свою волю, он не высказывал этого опасения открыто. Но очевидно, что Кэлхун больше не верил, как это утверждал Джеймс Мэдисон в «Федералисте», что размер Соединенных Штатов защитит их от тирании. Теперь Кэлхун писал как политический теоретик, предлагая права штатов как средство защиты от «неограниченной и деспотичной» власти национального большинства. Он одобрял концепцию нуллификации, но избегал употреблять это слово. [952]

Кэлхун заслужил репутацию блестящего политического логика. Его трагедия, как и трагедия Америки, заключалась в том, что он направил свои таланты на то, чтобы обездвижить федеральное правительство в угоду рабовладельческой экономике. Но он не мог поступить иначе и сохранить свою политическую базу в родном штате. Как оказалось, осторожные рассуждения Кэлхуна меньше способствовали энтузиазму в отношении прав штатов в Южной Каролине, чем новости о восстании Ната Тернера, пришедшие несколькими днями позже. Губернатор Вирджинии Флойд написал губернатору Южной Каролины письмо, в котором предупредил его о широкомасштабном заговоре рабов, возглавляемом грамотными неграми, которые находили антирабовладельческие принципы в Библии и проповедовали, что «Бог не уважает людей; что чёрный человек так же хорош, как и белый; что все люди рождаются свободными и равными». Это письмо разожгло пламя истерической реакции в белой Южной Каролине. Хозяин плантации Форт-Хилл разделял вновь вспыхнувшую решимость утвердить власть правящей расы. Один из его домашних рабов, по имени Алек, выбрал это тревожное время для побега; его поймали в пятидесяти милях от дома. Кэлхун написал распоряжение о том, чтобы его неделю продержали в местной тюрьме на хлебе и воде, а затем подвергли «30-ти ударам плетью, хорошо приложенным в конце». Такое наказание, объяснил он, было «необходимо для нашей надлежащей безопасности». Вероятно, Кэлхуну не пришло в голову, что этот приказ иллюстрирует проблему «неограниченной и деспотичной» власти ещё более наглядно, чем его аргументы в обращении к Форт-Хиллу. [953]

Как в «Экспозиции», так и в «Обращении к Форт-Хиллу» Кэлхун ссылался на авторитет «Резолюции Кентукки» Джефферсона и «Резолюции Вирджинии» Мэдисона, утверждая, что штаты могут вмешиваться в свой суверенитет и аннулировать неконституционное федеральное законодательство. Джефферсон был мертв, но Мэдисон ещё жил. «Отец Конституции», последний оставшийся в живых член Филадельфийского съезда 1787 года, уже давно принял новый республиканский национализм, и когда была опубликована «Экспозиция Южной Каролины», Мэдисон отрекся от неё, настаивая на том, что Вирджинские резолюции не имели в виду ничего подобного. Мэдисон утверждал, что Конституция фактически создала систему разделенного суверенитета, что бы ни говорили философы о неделимости суверенитета, и что ни один отдельный штат не может аннулировать федеральный закон. Однако трудно не прийти к выводу, что Кэлхун имел полное право ссылаться на Джефферсона и Мэдисона 1798 года в защиту своей позиции относительно Конституции как договора между суверенными государствами. Как и большинство политиков той эпохи, Мэдисон не любил признавать, что когда-либо менял своё мнение. [954] Кэлхун никогда не признавал, что сам изменил свои взгляды на права штатов, тариф или любой другой вопрос. Он придавал преувеличенное значение логической последовательности и всегда утверждал, что руководствуется исключительно дедукцией из первых принципов, а не какими-либо соображениями практичности или политической выгоды.

Решение тарифной проблемы администрации Джексона появилось, когда Джон Куинси Адамс вернулся в Вашингтон в 1831 году, чтобы занять место в Палате представителей от своего родного округа в Массачусетсе. Демократическое большинство в Палате предложило ему возглавить Комитет по мануфактурам. Якобы из вежливости к бывшему президенту, на самом деле это позволило администрации делегировать государственную ответственность за необходимые корректировки тарифов. [955]

Адамс, что характерно, с удовольствием принял и задачу, и ответственность. Консультируясь с министром финансов Маклейном и сопротивляясь давлению со стороны Клея, который требовал расширить сферу защиты, он разработал проект меры, которая успешно разрешила все сложности проблемы. Пошлины были умеренно снижены на товары, не производимые в Соединенных Штатах, хотя ключевые отечественные отрасли, такие как железо и хлопчатобумажный текстиль, сохранили достаточную защиту. В качестве особого жеста, направленного на примирение с владельцами плантаций, пошлины на дешевую шерсть, в которую одевали рабов, были снижены с 45 до 5%; это была собственная идея Адамса. В итоге законопроект стал крупным законодательным достижением жителя Новой Англии, которое следует запомнить, чтобы сбалансировать его законодательные неудачи на посту президента. Его законопроект прошел с большим перевесом голосов в обеих секциях Палаты представителей и получил в Сенате голоса большинства северян и ровно половины южан. [956] Деловые круги Севера осознали, что их просвещенные собственные интересы лежат в тарифных ставках, которые могут быть устойчивыми, а не такими, которые вызывают волнения южан. Большинство южан рассматривали эту меру как значительное смягчение своего недовольства и теперь были довольны тем, что поддержали Джексона на перевыборах, а не прибегли к более радикальным мерам, подобным тем, о которых говорила Южная Каролина. Названный «биллем о компромиссе», Тариф Адамса 1832 года в значительной степени снял вопрос с президентских выборов того года. Адамс чувствовал удовлетворение от того, что решил национальную проблему таким образом, чтобы избежать конфронтации между секциями, даже несмотря на то, что в результате Джексон получил преимущество на выборах. [957]

В Южной Каролине, однако, многие отказывались принимать Тариф 1832 года как резолюцию, которой он казался в других странах. Политика Южной Каролины была своеобразной. Это был единственный штат, который успешно сопротивлялся политической демократизации в годы независимости. Согласно компромиссу, достигнутому в 1808 году, жители прибрежных районов контролировали одну палату законодательного собрания штата, а более густонаселенные жители сельской местности — другую; крупные плантаторы доминировали в обеих палатах благодаря имущественному цензу и местным обычаям. Законодатели, в свою очередь, выбирали губернатора и большинство других должностных лиц штата, а также выборщиков президента. Плантационная аристократия Южной Каролины жила в мире показного потребления, мужского соперничества и обостренного чувства личной и семейной чести. Для этих надменных патриархов тарифы были не только оскорблением, но и травмой.

В своеобразном полисе Южной Каролины соперничали три политические фракции: сторонники самого Кэлхуна, среди которых был Роберт Хейн; радикалы, отстаивающие права штата, во главе с Уильямом Смитом и Томасом Купером; и юнионисты, которые, несмотря на свою оппозицию протекционизму, не рассматривали нуллификацию как средство защиты. Хотя, как и другие фракции, юнионисты возглавлялись магнатами-плантаторами, среди их последователей были фермеры и купцы из Чарльстона. [958] Ранее Кэлхун был союзником юнионистов, но с 1825 года он иногда сотрудничал с радикалами, а в 1828 году и калхуниты, и радикалы поддержали Джексона. Взявшись за дело нуллификации, Кэлхун смог укрепить свой союз с радикалами, чья политическая сила в штате росла. На выборах в штате в октябре 1832 года радикалы и Кэлхун вместе получили большинство в две трети голосов в законодательном собрании, необходимое им для созыва конвенции по нуллификации, преодолев, наконец, долгое сопротивление юнионистов. Воспользовавшись случаем, они назначили быстрые специальные выборы на 12 ноября, и избиратели подавляющим большинством голосов приняли решение о созыве конвента в пользу нуллификации.

Почему политическое сообщество Южной Каролины настаивало на нуллификации, в то время как остальная часть Юга чувствовала себя комфортно с Джексоном и считала, что может жить с Тарифом 1832 года? Опасения по поводу рабства, широко распространенные на Юге, больше всего тревожили белых в штате с самой высокой долей порабощенного населения (54% в 1830 году). Ещё со времен Миссурийского компромисса те, кого в Южной Каролине называли радикалами, испытывали опасения по поводу будущего рабства. В 1827 году в Южной Каролине под псевдонимом «Брутус» появился мощный памфлет под названием «Кризис», в котором защитный тариф и внутренние улучшения связывались с проблемой рабства. Американское колонизационное общество, предупреждал автор, является преследователем общей отмены рабства. Брут (настоящее имя которого было Роберт Дж. Тернбулл) заявил, что перед лицом растущей мощи Севера и все более широкого толкования Конституции только последовательное настаивание на суверенитете штатов может предотвратить окончательную эмансипацию Конгрессом. [959] С такими опасениями Кэлхун и радикалы, с которыми он теперь сотрудничал, хотели опробовать нуллификацию как средство давления на большинство, чтобы заставить его пойти на уступки. Если бы им удалось заставить эту процедуру сработать в случае с тарифом, у них была бы тактика, которую можно было бы использовать в случае необходимости, и защита рабства стала бы намного надежнее. Гордясь своим изобретением, Кэлхун надеялся, что ему удастся продемонстрировать эффективность нуллификации и замять необдуманные разговоры о сецессии. Для радикалов тариф стал поводом испытать новое оружие в защиту философии прав штатов, которой они давно придерживались. В отличие от Кэлхуна, у них не было никаких сомнений по поводу сецессии как ещё одного варианта действий. [960]

То, что нуллификация Южной Каролины была направлена не только на защиту рабства, но и на снижение тарифа, ясно из переплетения мотивов производителей риса и длинноворсового хлопка в низменных районах страны. Как и производители хлопка с короткими штапелями, они продавали свой урожай на международном рынке. По сравнению с производителями в Пьемонте, крупные прибрежные плантаторы риса и элитного хлопка меньше страдали от конкуренции со стороны более плодородных земель на западе и, следовательно, чувствовали себя менее ущемленными в финансовом плане. Но тариф, сократив предложение долларов в иностранных руках, ограничил зарубежный рынок для их урожая и подтолкнул их покупателей к поиску альтернативных источников поставок. Производители риса пострадали от тарифа больше, чем производители хлопка, поскольку мировой спрос на рис был более экономически «эластичным». [961] Более того, вкладывая более 50 процентов своего общего богатства в людей, эти крупные капиталисты чувствовали, что они больше всех в Америке заинтересованы в рабовладельческой системе. На болотах, где выращивался рис, расплодились комары. Рабочие африканского происхождения, обладающие частичным иммунитетом к малярии, а также традиционными знаниями о культуре риса, полученными на родине, казались идеально подходящими для ухода за рисовыми культурами. Аристократы проводили большую часть года в Чарльстоне, вдали от своих плантаций, оставляя свои владения рабам, выполнявшим заранее назначенные «задания» (обычно по пол-акра рисовой земли на работника) под надзором порабощенных надсмотрщиков, называемых погонщиками. [962]