Чтение онлайн

– Ну, ну?
– переспрашивала другая женщина собеседницу.
– Что он - мочу подучил его пить?

– Да хорошо бы мочу! Хуже! Люби, говорит, свою маму, а особенно папу!..

– Это ребенку такое!..
– взвизгнула женщина.

– Да! Ты, говорит, не думай - мы все замечаем. Тут, говорит, мужика поставили за тобой исподтишка следить, а как он недоглядел, его сразу на плаху вздернули, а в следующий раз и тебя вздернут!

– Да ты что!
– ахала собеседница.
– Вот изувер! Зачем же он страсти-то такие ребенку невинному?..

– А это ему чтобы в свою секту заманить, - разъясняла сметливая дама.
– Люби, говорит, свою папу - а кто у нас папа?
– император!.. и свою, значит, маму - а мама кто? Государыня наша! А какое право у малого-то ребенка себя в наследники назначать!..

– Так это он, выходит, смуту затевает!

– Ну, доехала наконец!
– я-то что толкую? Этот толстяк - он из их всех самый опасный, вон палач-то наш - уже второй день ревет - сразу понял, на кого нарвался!..

"Постойте-ка!
– осенило графа.
– Да уж не про аббата ли нашего это толкуют? Вот те на - когда же это он успел натворить дел?" И действительно - в столице Некитая, где все новости, как водится, разносятся быстрей телеграфа, утренние подвиги аббата уже получили всестороннее и весьма своеобразное преломление.

Подоплека тут была ещё и в том, что император и императрица считались матерью и отцом каждого некитайца и не могло быть и речи, чтобы кто-то мог рассуждать о любви или нелюбви к ним - это было бы то же самое, как если бы ноготь начал любить палец, на котором находится. Какие-либо личные чувства питать к царственной чете мог только тот, кто состоял в личных отношениях с ними - например, их родители или дети. Получалось так, что объявить о своей любви к императору было все равно что провозгласить себя наследником престола, если только не императором-отцом!

Вот почему так ужасались некитайские кумушки, обсуждая святые наставления нашего благочестивого аббата. Ведь аббат Крюшон, когда требовал от некитайского мальчика любить свою папу и маму, подбивал мальца, не зная того, на бунт против властей и узурпацию престола! Ни больше, ни меньше. Наш аббат, конечно, не понял этого, зато смышленый мальчуган живо расчухал что к чему и сообщил куда следует - ну и - все знают, что произошло потом.

Не ведая о том ничего, граф шел по улице далее. Новые голоса привлекли его внимание. Из раскрытого окна второго этажа доносился скрипучий мужской голос:

– Нет, батенька, вы недооцениваете этого иезуита!..

– Да полноте вам, - лениво отвечал вальяжный голос.
– Обычный толстый губошлеп, вот и все. Пожрать да попить да почесать языком - вот и все его христианство.

– Да? А что вы на это скажете?
– ядовито возразил скрипучий голос. Вот, послушайте-ка - это из дневников Лотты Бенкендорф.

– Кто такая?
– лениво отозвался вальяжный.

– Экзекутор второй особой зондеркоманды при Опеле Хорьхе. Так, где оно... Вот, слушайте: "французские аббаты, особенно иезуиты, особенно Крюшон - это какие-то железные люди, полностью лишенные либидо и контролирующие все свои инстинкты. На них не действует даже третья степень фелляции... Вчера мы попеременно с Гретхен в течении четырех часов подвергали аббата допросу пятой степени, но не выдавили из него ни капли раскаяния... Если бы мне сказали раньше, что это возможно, я бы ни за что не поверила... Неужели религия может давать такую бесчувственность к пыткам? Я всю ночь плакала..."

– Бедная девочка, - вздохнул вальяжный.
– А знаете - гол он все-таки забил великолепный!..

Граф ничего не понял из этой беседы, но, неизвестно почему, испытал некую гордость за аббата. Он подкрутил усики и подумал: "Да уж, господа некитайцы, галльский дух так просто не сломить. Что, немка, выкусила? Пять часов пятой степени, а аббату хоть бы хны!"

Приосанившись, он продолжал двигаться дальше и, несколько раз спросив дорогу, вышел наконец к каретному двору. Он оказался огромным деревянным сараем. Артуа угораздило выйти к нему с тыла, и он был вынужден огибать сооружение. Внезапно сквозь щель в сарае послышались голоса, которые вновь заставили графа прислушаться:

– ...Ребя, этот граф - полное говно!
– доказывал кто-то так, будто только что открыл нечто весьма замечательное.

– Да кто спорит, - отвечали на это, - конечно, говно!

– Под юбку чужой жене лазит, на людей накидывается, корчит из себя Лоэнгрина, а сам весь табурет соплями измазал!
– привел кто-то перечень недостатков в обоснование и развитие данного выше утверждения.

– А вот аббат не такой, - заметили на это.

– Аббат Крюшон - душа-человек, - горячо поддержали эту оценку.
– Аббат на все готов - хоть тебе проповедь прочитать, хоть мяч забить...

– Хоть на фелляции отстоять, - дополнил другой.

– Хоть на фелляции отстоять - всегда пожалуйста!..
– согласились с дополненим.
– Он - свой! Душка да и только.

– А граф Артуа - говно!

– Говно, говно!
– подтвердили в ответ.
– Еще какое вонючее.

– Да уж, его на хлеб не намажешь!..

Весь покраснев, граф продолжил свою прогулку вокруг сарая. Он уже не знал, спрашивать ли ему рикшу - ведь речь-то шла о нем, а разговор меж собой вели, надо полагать, рикши, а денег-то у графа не было и ломаного гроша - так сумеет ли он, при таком к нему отношении, уговорить кого-нибудь отвезти его до дворца в долг?

Артуа вышел ко входу в каретный двор и в нерешительности стоял у ворот. Он было уже занес ногу, решив сказать насчет поездки в долг уже потом, у самого дворца. Но тут будто из-под земли в воротах возникло трое головорезов с самыми разбойничьими рожами. Один из них легко крутил на кожаном ремне железную гирю размером с арбуз, а двое других держали руки на огромных мясницких ножах длиной почти со шпагу гасконца. Трое молодчиков разглядывали графа, нехорошо прищурясь, и наконец старший спросил бегемотьим голосом:

– Эй, вы! Какого хрена надо?

– Да я... я насчет рикши, - отвечал Артуа.

Вожак-головорез пригнул голову и пристально вгляделся в графа:

– Ну-ка, ну-ка... Да не вы ли тот храбрый иностранец, что вчера на глазах лысого гондураса нагло залез нашей славной государыне под юбку?

Граф в замешательстве открыл рот, не зная, что отвечать. А ну как перережут глотку, если он скажет что не то? Жить-то хочется! Не отвечая, граф стал пятиться и пробормотал на ходу:

– Пожалуй, я раздумал насчет рикши...

И повернувшись, Артуа поспешил прочь, чувствуя вспотевшей спиной нехороший взгляд себе вслед. Он поскорее свернул за угол и облегченно вздохнул:

– Уф-ф... И здесь неудача!

Внезапно Артуа охватила злость на аббата. Какого черта тот юродствует, корча из себя лошадь! Ну, если уж ему так нравится - пусть пеняет на себя. Граф решительно отправился домой, с каждым шагом укрепляясь в своем намерении. Когда он, вновь поплутав, добрался до дома А Синя, то застал Крюшона понуро сидящим на шарабане в полном одиночестве. Заметив графа, Крюшон встрепенулся и, схватив оглобли, принял позицию готовности. Он несколько раз топнул ногой о землю и приветственно заржал, закидывая голову. От этого граф разозлился ещё пуще. Он подошел к аббату и заявил: