Чтение онлайн

Но, увы, англо-немецкие надежды и чаяния едва не были похоронены уже на следующий день - при новой встрече Синь Синь решительно не мог вспомнить вчерашнего разговора, и лорду Тапкину и барону Пфлюгену все пришлось начинать сначала: пиво, задушевная беседа, франко-клерикальная угроза, "долбанет по башке кастетом" и все прочее, включая "че-то вы меня сегодня совсем напоили" и развоз воды двумя послами вместо отрубившегося вышибалы. Работа в две смены длилась целую неделю и порядком вымотала послов, а лечение водовозной амнезии что-то не продвигалось. В конце концов лорд и барон резко снизили количество пивных кружек при задушевной беседе, и Синь Синь как будто бы стал склоняться к плану двоих послов. Тапкин, меж тем, счел нелишним зайти и с другой стороны, а именно - вовлечь в игру уже и самого аббата. Здесь у британца был свой план, в котором важное место отводилось другу аббата де Перастини.

Дело в том, что пока британец и немец пестовали свой заговор, у аббата возникли определенные сложности со своим неизменным утешителем-итальянцем. Что-то странное творилось в последнее время с де Перастини. Надежды на скорую встречу с Верди, очевидно, все более ослабевали в его душе, и теперь, когда аббат посылал де Перастини поискать барона Пфлю вместе с Гринблатом, итальянец стонал уже не так экзальтированно, как в былое время. Он покидал дом прусского посла со скучающим и как бы разочарованным выражением лица, а Гринблат-Шуберт выглядывал из окна как-то надувшись и уже не махал вслед ручкой. В последний раз он даже повернулся к ним спиной, как бы сердясь невесть на что.

До аббата доходили какие-то нелепые слухи о каком-то якобы поясе верности, который одевал на Гринблата то ли какой-то загадочный немец, то ли какой-то неизвестный итальянец - и якобы, ключ от пояса выдавался Гринблату всего несколько раз в день по нужде. Но это, конечно, были самые несусветные домыслы. Аббат не сомневался, что нико из троих не стал бы терпеть ничего подобного, и уж де Перастини, во всяком случае, не задумался бы ошманать рикшу, похожего на Пфлюгена, чтобы изъять такой ключ.

Нет, это были дурацкие сплетни, а вот явью было непонятное поведение де Перастини. Он все назойливее пытался исповедаться аббату. Ехал в коляске, садился близко, дышал жарко, прижимался тесно и, наконец, стонал:

– Ах, аббат, я такой грешник...

– Да, да, - рассеянно соглашался Крюшон, - все мы грешны, сын мой. Один только Бог благ да ещё граф Артуа, ибо он свят...

– Боже, какая верность, какая верность!
– вздымал руку и болтал в воздухе итальянец и тут же принимался за свое: - Отче, я хочу открыть вам свое сердце...

– Не нужно, чадо, - кротко останавливал аббат.
– Для искушенного пастыря всякое сердце как открытая книга.

– Значит, вы все знаете?
– возопил де Перастини.

– Конечно, чадо, - вы хотите меня утешить в моей скорби из-за разлуки с милым графом Артуа.

– Боже, какая верность!
– вновь стонал де Перастини.
– Ах, аббат, ну, нельзя же так убиваться - он не стоит этого!

– Вот вы говорите, что граф не стоит этого, а милый граф Артуа ещё не этого стоит, - горячо возражал аббат.

Но де Перастини не унимался. После одной из поездок во дворец он проводил аббата до самой двери его дома и бухнулся на колени прямо на крыльце, на виду у некитайца А Синя и рикши, косящего под Тапкина.

– Ваше преподобие! Я хочу немедленно исповедаться вам!.. Ах, я такой грешник! Я...

– Остановитесь, чадо!
– вскричал аббат Крюшон.
– Вы едва не совершили серьезного проступка. Неужели вы не знаете?
– я не могу исповедать вас.

– Да-а?..
– простонал в изумлении итальянец.
– Но, отче, почему же?

– Очень просто, - отвечал Крюшон, - эдикт предыдущего папы, его святейшества Пия, строжайше воспрещает французским аббатам, особенно иезуитам, исповедывать итальянцев.

– Да-а-а?..
– протянул ещё более изумленный де Перастини. Он поднялся с колен и недоверчиво вперил взгляд в лицо аббату.
– Что-то я об этом не слыхивал раньше.

– Ничего удивительного, вы - мирянин, сын мой. Меж тем это хорошо известный факт. Конклав кардиналов умолял папу принять этот эдикт, и непогрешимый наш пастырь внял их голосу.

– Но как же так, - возразил ошеломленный де Перастини, - я хорошо помню, как епископ Турский исповедывал старейшину цеха ассенизаторов Джакомо Мальдини.

– Епископ Турский?
– живо переспросил аббат.
– Ну, так он ведь бельгиец родом, а не француз. К тому же, эдикт не распространяется на ассенизаторов.

– Но вот другой случай, - продолжал спорить итальянец.
– Почти что у меня на глазах архиепископ Парижский принял исповедь от Чезаре Скилаччи, старейшины цеха живодеров.

– О, тут вновь ничего странного, - разъяснил Крюшон.
– Архиепископ Парижский - перекрещеный мавр. К тому же, на живодеров эдикт также не распространяется.

– Хорошо, но кардинал Ришелье, будучи в Риме как-то раз исповедывал...

– Сын мой, - решительно прервал аббат, - мать кардинала Ришелье изменяла мужу со шведами, к тому же кардинал Ришелье масон и вольтерьянец, и к тому же - не аббат, а кардинал!

– А отец Жан из...

– Его мать изменяла мужу с турком!

– А...

– Он тяжко согрешил и будет гореть в аду!

– Но, святой отец, - продолжал кощунственно сомневаться в словах пастыря неугомонный итальянец, - пусть так, но ведь до эдикта папы Пия французские аббаты иногда исповедывали итальянцев?

– Верно, такие случаи иногда имели место, - признал аббат, - но ввиду того, что они участились свыше всякой меры, его святейшество наш непогрешимый папа и был вынужден издать свой эдикт. Так что знайте вперед если вы видите, что французский священник исповедует итальянца, то тут одно из двух: или исповедник не француз, или кающийся не итальянец.

– А...

– Спокойной ночи, сын мой, - быстро произнес аббат, не давая вякнуть уже открывшему рот де Перастини.
– Поправьте-ка повязку - она сползла у вас с глаза.

– Аббат!
– простонал назойливый собеседник.
– Моя мама изменяла мужу с армянами, а папа - перекрещеный румын. Это же не ита...

Но аббат, вырвав руку, проворно шмыгнул за дверь и захлопнул её перед носом у де Перастини. Он вздохнул - его все не оставлялал печаль разлуки с милым другом графом Артуа. "Ах, Артуа, зачем ты оставил меня одного!" прошептал Крюшон. И вдруг будто молния сверкнула в его мозгу. Ну конечно! сообразил аббат Крюшон - он два раза ложился на эти ступеньки, задрав сутану и громко стеная. И оба раза тотчас после этого появлялся святой граф Артуа. Значит, если аббат в третий раз ляжет на лестницу с голым задом и начнет стонать, то и граф появится в третий раз! Это же так очевидно! И как он раньше не догадался?