Чтение онлайн

Ошалевший от радости аббат уже хотел было исполнить свое намерение, как вдруг черная рука сомнения сжала его сердце. А не будет ли это испугался благочестивый аббат - чернокнижным волхованием, вызыванием духов? Это же, как доказали Ньютон и Ноберт Винер, является тягчайшим согрешением против Бога! Но тут аббат сообразил, что он собирается вызвать не духа, а живого человека, и не грешного, а напротив, святого, так что это никак не может быть богопротивным колдовством. Опасения оставили аббата, и он с легким сердцем задрал сутану и исполнил желаемое.

– О-о-о!.. А-а-а!..
– стонал аббат, подрыгивая, от нетерпения, ногами.

Вверху послышался шепот:

– Что это с ним?

– Что-что, - равнодушно отвечал голос А Синя, - не видишь, что ли, молится он.

– А кому ж это он молится?

– Кому-кому - другу своему, графу Артуа, конечно! У них так принято. Не мешай человеку.

– Да кто ему мешает - он, вишь, как тетерев на току - все забыл.

– О-хо-хо, - зевнул кто-то.
– Суета сует и всяческая суета!..

Аббат же, действительно, не обратил ни малейшего внимания на досужие рассуждения двух язычников. Он всего себя вложил в благочестивое призывание святого графа. И вот, не прошло и пяти минут, как совершилось чудо: из-за запертой двери послышался шум, будто кто-то пытался высадить дверь. Встревоженный голос позвал аббата:

– Аббат! Аббат! Это вы?.. Что с вами? Откликнитесь!

– О-о-о!
– удвоил святое рвение аббат Крюшон.

– Аббат! Возлюбленный аббат! Я сейчас!
– неслось из-за двери.

"Свершилось! Граф, милый граф! Он вернулся!" - ликовало все существо аббата - и вдруг перед его глазами возникло лицо с черной повязкой на левом глазу. Обеспокоенный де Перастини участливо спрашивал:

– Что с вами, отче? Вы так стонали! Что случилось?.. Вы упали, ударились?

– Да так, ничего особенного, - отвечал аббат, поднявшись и сев на ступеньки.
– Я просто споткнулся, вот и все.

– Да? Вы не очень ушиблись? Почему вы не встаете? На вас лица нет! тараторил итальянец.

– С лицом все в порядке, а вот исподнего у меня и правда нет, сообщил аббат Крюшон.

– Аббат!
– взревел де Перастини.
– Позвольте, я обнажу перед вами свою ду...

– Сын мой, - решительно прервал аббат, - уже слишком поздно. Я собирался провести кое-какие моления, а вы мне помешали. Как вы попали в дом?

– С черного хода, святой отец, - отвечал де Перастини.
– Я...

– Я провожу вас, - сказал аббат и, выпроводив итальянца, запер и черный ход.

Он снова хотел было лечь на ступеньки и немного постонать, но, увы, не ощутил уже прежнего воодушевления - негодный приставала, как всегда, все испортил.

На следующий вечер аббат хотел повторить благочестивое призывание. Он опять захлопнул дверь перед носом де Перастини, сходил запер черный ход и легши с голым задом на лестницу повторил процедуру стенающего моления. Прошло минут десять, но никаких откликов не было. И вдруг - в тусклом свете ночника у самого носа аббата появилась лошадиная морда, один глаз которой был закрыт черной повязкой. Аббат Крюшон испустил невольный крик ужаса. "Неужели я по ошибке вызвал нечистого духа?" - испугался аббат.

– Ваше преподобие, успокойтесь, это я, - заговорила лошадиная морда и тут аббат заметил, что с испугу ему просто померещилось: лицо принадлежало не лошади, а де Перастини, а лошадиная морда свешивалась у него с плеча - это была ободраная кобылья шкура.

– Отче, благословите меня!
– торжественно обратился де Перастини.
– Я вступил в цех живодеров.

– Благословляю, - отвечал аббат Крюшон не поднимаясь со ступенек.
– И что же?

– Теперь вы можете меня исповедать. Вы сказали - на живодеров и ассенизаторов запрет не распространяется.

– Это не касается иезуитов, сын мой, - возразил Крюшон.
– Вы невнимательно меня слушали.

Физиономия де Перастини вытянулась.

– Но моя мама... она изменяла мужу с армянином ровно за девять месяцев до моего рождения!

– Сын мой, как вы проникли в дом?
– спросил аббат.

– Через подвал... Святой отец, а почему вы снова стонете, лежа на лестнице?

– Я прищемил между ступеньками яйцо, - находчиво отвечал аббат не желая открывать истинную причину своих молений.

– О!
– ужаснулся итальянец.
– Уно моменто, отче - сейчас я освобожу вас.

Он полез под лестницу. Над головой аббата на перилах сидел и любопытствовал происходящим хозяйский кот. Повинуясь озарению, аббат вскочил с места, схватил кота и сунул его лапу в просвет между ступеньками. В один миг раздался крик боли де Перастини и возмущенное кошачье шипение. Разгневанный кот с мяуканьем вырвался из рук аббата и стрелой метнулся прочь. А из-под лестницы показался ошеломленный итальянец. Он держался за щеку - из неё струей текла кровь.

– Аббат, - по-детски жалобно спросил итальянец, плача от боли и обиды, - зачем вы сунули в щель кота? Он оцарапал мне весь рот и язык. Я только хотел... а вы...

– Вот вы говорите, что я сунул в щель кота, а я не совал туда кота, опроверг аббат Крюшон.

– А что же оцарапало мне рот?

– Это было мое яичко, конечно же, - кротко объяснил аббат, простодушно глядя на пострадавшего.

– Что же, у вас на яйцах растут когти?!.
– возопил в изумлении де Перастини.

– Совершенная истина, растут, - убежденно отвечал аббат.

– Вы - необыкновенная личность, святой отец!
– восхитился итальянец, млеющим взглядом уставясь на аббта.
– Недаром Господь решил вас так отличить среди прочих смертных. Ведь яйца с когтями - это, вероятно, ваше прирожденное свойство?

– Вот вы говорите, что я отродясь ношу яйца с когтями, а я их отродясь не носил. Это благоприобретенное качество, сын мой.

– И все равно вы необыкновенный человек!

– О, нисколько, - скромно отвел Крюшон.
– В этом нет никакой моей заслуги - у нас в монастыре все монахи имели яйца с когтями.