Чтение онлайн

– Вероятно, он сидел с раскрытой пастью под дубом и громко ревел? предположил валдыка.

– Сначала да, но заминка была в том, что наш обожаемый король забыл загодя снять штаны, и все лакомство настырного медведя попало в них, не достигая вожделеющей пасти хищника.

– Так, так!

– Ну и, - продолжал аббат, - медведь полез вверх и принялся лапой стаскивать вниз угощение, которое он уже считал принадлежащим себе стаскивать, разумеется, вместе с тем, где они находились.

– А что же сенешаль?

– Сенешаль упал в обморок на соседнем дереве и ничем не мог воспрепятствовать не в меру сластолюбивому медведю. И медведь буквально выгрыз в штанах короля огромную дыру. К счастью, наш находчивый король Луи, для которого нет безвыходных положений, догадался, вися головой в дупле, руками приспустить свои штаны. А то бы этот навязчивый хищник выгрыз бы и ту промежность, что они облегали.

– А что же дятловошки, дятел?
– расспрашивал чрезвычайно заинтересованный император.
– Или в этот раз их не было?

– Не было, - признал аббат.
– В этот раз были муравьи. Они ползали туда-сюда по дубу и мимоходом покусывали зад несчастного короля. А проклятые дрозды, охотясь за муравьями, так и норовили склюнуть муравьев с нежного королевского тела.

– Ай, ай!
– сочувствуя собрату по королевскому ремеслу, стал сокрушаться император.
– Но что же свита?

– Свита подоспела как раз вовремя, чтобы отогнать зарвавшегося медведя-говноеда. Потом, конечно же, они вынули нашего страдальца-короля из дупла, потом распутали сенешаля, хотя король Луи и велел его оставить болтаться на канате под соседним дубом.

– Почему же не было исполнено высочайшее повеление?
– нахмурился император.

– О, это вышло совершенно непроизвольно, - заверил аббат Крюшон. Просто когда стали перерубать веревки, опутавшие короля, то сенешаль сам полетел вниз и рухнул на землю.

– Рухнул? А что же - он так и не очнулся от обморока?

– Очнулся, ваше величество! В полете сенешаль вскрикнул, хотя и несколько истошно, что выдало полную ясность его сознания. Правда, соприкоснувшись с землей, он вновь его несколько затуманил.

– Ну, а мадам Помпадур?

Аббат только развел руками.

– Она, увы, была вне себя. Нашему доброму королю едва удалось её умиротворить - он был вынужден подарить ей манто из пингвиньих лапок и половину Тюильри.

– Ну, славу Богу, все окончилось благополучно!
– вздохнул император Некитая.
– Отчего же вы плачете, аббат?

– Я...
– отвечал Крюшон голосом, прерывающимся из-за рыданий, - я... о-о-о... скорблю... о-о-о... дубовых... рощах... а-а-а... Франции! Они пали жертвой любострастия... а-а-а... нашего возлюбленного монарха-а-а!..

– Так что же, - поразился император, его супруга и весь двор, - король Луи и теперь велел срубить все дубы до единого?!.

– О да, - заливаясь слезами, отвечал аббат.
– Все до единого!

– Ну и древосек же ваш король Луи!
– от души высказал император свое заключение.

– Истинная правда, ваше величество, - тотчас признал аббат. Абсолютный древосексуал, иначе и не скажешь.

– А этот Версаль, придворные, свита, - они что - тоже древосеки?

– Ну, конечно, ваше величество!
– подтвердил аббат гениальную догадку некитайского властителя.

– Ай, ай!
– сокрушенно качал головой император.

– Да у нас в Париже, почитай, все древосеки, - присовокупил аббат. Древосеки да гомосеки. Додики, одним словом.

– Ну и место же этот ваш Париж!
– удивился государь.
– Одни додики!

– Зато граф Артуа...
– напомнил аббат Крюшон.
– Он святой!

– Граф Артуа, - с благоговением повторил император.
– Ну, граф Артуа...

И опять этот козырь крыть было решительно нечем.

На следующем приеме аббат опять заплакал среди разговора с императором.

– Что, опять безумный король Луи?
– догадался государь.

– О да, ваше величество!
– плача отвечал аббат.

– Но что же на сей раз выкинул этот сумасброд Луи?
– вскричал император в величайшем изумлении.

На сей раз сумасброд Луи отправился в ореховую рощу. По повелению мадам Помпадур по всему пути следования короля заранее были вырублены все деревья выше человеческого роста. Про место охоты и говорить нечего - там деревьев не осталось вообще, одни пеньки да кустики. Разумеется, это не остановило удальца-короля - он оторвался от свиты и с гиканьем устремился в сексуальную атаку на зорко замеченный большой пень. Все придворные ловили своего монарха по всему полю между торчащих пней и остатков орешника, но неудержимый король, как заправский регбист-форвард, прорвался сквозь все заслоны и с сенешалем, висящим на пятах, попытался овладеть пнем. По несчастью, в пне оказалась большая щель, и туда-то и угодил невезучий Луи угодил, естественно, тем, чем он всегда хотел. И тут как тут подлый крот, впрочем, нет, это был коварный удод - своим твердым и наточенным как игла клювом долбанул несчастного короля Луи в то, чем король всегда хотел. Сделав это, удод улетел, король же остался на месте, несмотря на свое желание догнать удода и обсудить с ним кое-какие личные вопросы. Точнее, Луи был вынужден остаться, потому что в предательскую щель пня был изменнически воткнут топор, оставленный там каким-то ротозеем-древосеком. И вот этот-то топор и схватил так опрометчиво несчастный король, корчась от неприятных ощущений и желая отомстить за них удоду. После этого щель сжалась; то, чем король, всегда хотел, оказалось защемлено пнем; вопли короля резко услилились; медведь-говноед был тут как тут - бегал вокруг пня, отгоняемый алебардами подоспевших стражников, и недовольно ревел; вскоре из Тюильри прибыла мадам Помпадур; она была крайне разочарована произошедшим; орешник исчез с лица Франции. Ну и, разумеется, после этого в Некитае окончательно выяснилось, что король Луи - бесподобный, непревзойденный, неповторимый додик; его придворные - додики; все подданные - додики; мать короля - додик; отец короля - додик каких свет не видел; Париж - додик; мадам Помпадур - тоже додик; кардинал Ришелье - отпетый додик. Зато граф Артуа - святой: он ни разу не онанировал.

Прошла неделя. Бескрайние леса Франции косила гигантская коса. В считанные дни французскую землю покинули бук, тис, граб, клен, сосна, береза, ива, акация, липа, тополь, каштан, самшит, осина, ольха, баобаб, эвкалипт и все остальные деревья. Гибельное дыхание смерти уже нависало и над кустарниками, так как в последний раз неудержимый король Луи в своем древосексуальном бесчинстве попытался овладеть кустом шиповника, но был вероломно поранен шипами. Хуже того, дело шло к тому, что аббат Крюшон вскоре начнет сокрушаться о судьбе не одной только Франции, но всей Европы.

В последний раз, рыдая в конце своего рассказа о горькой доле прекрасных шиповников Франции, аббат был спрошен потрясенным императором Некитая:

– А что же, этот додик Луи один такой у вас в Европе или другие есть такие же?

– Что вы, ваше величество, - отвечал аббат, живо вытерев слезы. Другие короли в Европе не то что такие, а гораздо того такие!

– Неужели все додики?
– поразился император.

– Именно так, - заверил аббат Крюшон.
– Поголовно все додики или хуже. Да они и сами не спорят: мы, говорят, додики. Бывало соберутся где на конференцию, поглядят друг на друга, да только рукой махнут - мол, чего с нас взять - головы понурят да и по домам. Их репортеры спрашивают: ваши величества, что вы решили на мирной конференции? А те им: какие ещё решения?
– мы додики! Что мы можем решить? Едут и сами слезами обливаются. Вот спросите хоть нашего барона или лорда Тапкина. Они про своих королей тако-ое знают!

Оба названных от неожиданности коротко хрюкнули, но тотчас замолчали, опустив головы.

– Взять, к примеру, германского императора Барбароссу, - продолжал аббат.

Фон Пфлюген подскочил на месте, коротко взвыв, но тут же осел и опустил голову - он вспомнил, чья очередь завтра вечером везти во дворец аббата.

– Или вот еще, - продолжил аббат, - есть Дания, там принц та-акой додик! Недаром Гамлетом зовут. Затеет, значит, театр. Сару Бернар там пригласит, этуалей всяких. Ну, съедутся короли чужие, пресса. А он, стервец этакий, могилы разроет, а потом на спектакле выскочит из-за кулис, череп достанет и давай им в гостей кидаться! Мать ему: страмина! Мы тут сидим тихо, культурно, а ты что? А он: сама виновата - тебе лучше знать в кого я такой додик уродился! И привидение-то свое с поводка спустит. Все визжат, а он череп целует: папа, папа! бедный папа! быть мне или не быть?