Чтение онлайн

– Картина, наверное, - осторожно отвечал Меркулов.

– Слушай, ясно, что картина... Я про другое - ни за что не догадаешься, Меркулов... Знаешь, что у Лепешинской выросло? А знаешь, на сколько? На десять сантиметров, во как, понял? А у меня, ты посмотри...

И товарищ Берия широко открыл рот. Не веря своим глазам Меркулов увидел, как оттуда высовывается - нет, не язык, а... самый настоящий фаллос! Вот это да!

А Л.П.Берия горделиво пошевелил туда и сюда тем, что раньше у него было языком, и доверительно сообщил Меркулову:

– Я теперь сам себя балую, понял? Никаких девочек не надо, да? Это ещё что, Меркулов! Я тебе сейчас такое покажу... Слушай, закрой глаза на минуту.

Закрывший глаза Меркулов услышал, как звенит пряжка ремня, а затем что-то горячее мокро облизало ему ухо. Непроизвольно отодвинувшись, Меркулов открыл глаза - и обомлел. У его стула со спущенными штанами стоял, торжествующе ухмыляясь, Лаврентий Берия, и меж ног его, перед самым лицом Меркулова, свешивался широкий, красный и слюнявый... язык!!! И Меркулов, подобно слабонервному Налбандяну, икнул и мешком повалился на пол.

P.S. На секретном заседании Политбюро наркому Л.П.Берия за разработку клитора товарища Лепешинской была присуждена закрытая государственная премия.

– Что такое Политбюро?
– спросила Франциска.
– Это медицинский совет, да?

Ходжа хотел ответить, но Суперкозел вдруг заорал:

– Я Конан!

Но его голос дал петуха, а очки свалились на пол. Суперкозел поднял их, воодрузил на место и, сияя лысиной и улыбкой, огляделся.

– Беру свои слова назад, мужики!
– заявил он.
– Правильно, аббату не надо надежды терять. Пусть он к этой Лепешинской сходит, тоже у ней поразрабатывает - глядишь, и у него во рту вырастет. А потом пересадит его на место отрезанного, вот и все.

– Но, дорогой мой, это означает лишить аббата языка!
– запротестовал профессор Манго.
– Чем же он будет проповедовать? Учитывая профессию аббата, ему страшнее скорее отсутствие органа речи, чем мужеского члена. Тем более, что ему все равно нельзя употреблять этот член по его сану.

– Нет, что этот ханорик лепит!
– возмутились дамы.
– Лучше уж пусть аббат будет немым, в крайнем случае, он будет проповедовать жестами, а вот член пусть будет на месте!..

– А зачем жестами?
– спросил Жомка.
– Пришить аббату на место языка то, что ему отрубили - да и дело с концом. Этим-то ещё сподручней будет проповедовать!

При этих словах ученик дзенца яростно промычал что-то нечленораздельное, вскинул дубину и кинулся - но не на Суперкозла или Жомку, а на профессора Манго (Мориарти). Увы - бедняга, конечно, снова промазал.

* * *

– Погоди-ка, - прервал озадаченный император.
– Какой ещё профессор Манго. Когда это он взялся в пещере? Он же у меня во дворце, моей жене невроз лечит, килда с ушами!

– Ну и что, - невозмутимо отвечал Ли Фань.
– Во дворце невроз лечит, а в пещере лажу лепит. Одно другому не помеха.

– А, тогда понятно, - закивал император.

* * *

– А кстати, мужики, - задумался Фубрик, - что-то я этого фрукта тоже не пойму... Где же я его раньше видел?

– Я, сэр, профессор психиатрии, - чопорно поклонился доктор Манго, - и вы в числе моих пациентов пока что не состояли. Да-с. Хотя вполне можете оказаться. Таково мое научное наблюдение. Да-с.

Фубрик не успел ответить - у входа в пещеру послышалось:

– Благородные господа! Я вам покушать принес, - и в пещеру, кланяясь, вошел крестьянин, который уже приходил к ним с дарами. Доброхот тащил судки с едой и большую сумку, набитую всяческой снедью.

– На полчаса опоздал!
– ворчливо заметил Жомка и первый принялся хлебать варево.

– Кушайте, господа, кушайте!
– кланялся меж тем хлебосольный крестьянин.
– У меня там ещё внизу на повозке, сынишка караулит. Я сейчас принесу.

Крестьянин ушел за добавкой, а профессор Манго заметил:

– Я, конечно, тут новенький, но все же это странно: с чего вдруг этот паранояльный шизоид взялся за здорово живешь кормить такую компанию?

– Это добрый самаритянин, - ласково произнесла Франциска.

– Да нет, он, наверное, думает, что мы ему комплект порнографических открыток подарим - ну, тот, что я у полковника Томсона в покер выиграл, поправил Жомка. Помнишь, Франни, я тебе показывал?

– А по-моему, у него психопатическое расстройство, - спорил доктор Манго.
– Я полагаю, он изживает неудовлетворенную сексуальность путем раздачи пищи. Он явно замещает свое желание иметь много партнеров!

Выяснилось, однако, нечто совсем другое. Щедрый крестьянин открылся им сам. Он принес новую снедь и принялся потчевать графа:

– Кушайте, кушайте, ваше сиятельство! Подкрепитесь. Ну, вот ещё вкусный кусочек.

Но граф, даже не доев предложенного, вдруг повалился наземь, как с ним бывало, и захрапел.

– Ах, господа, - сокрушался крестьянин, - вы уж его без меня покормите, а то что он такой тощий. Как бы не помер.

– Вы, случайно, не его слуга?
– осведомился Ходжа.

– Да нет, - отмахнулся крестьянин. Он помялся и на ухо о чем-то спросил мастера дзена. Тот рассмеялся неожиданно по-ребячески.

– Вы знаете, о чем он меня спрашивает?
– сообщил дзенец.

– Ну, что же вы, лама... Я ведь вам по секрету, - засмущался крестьянин - и сам признался: - Я вот что хотел узнать: граф, он как громко пукает?

Все рассмеялись.

– Да пердун, каких свет не видел, - отвечал Жомка.
– Сколько тут сижу, он и пяти минут без пердежа не лежит. А тебе зачем, парень?

Крестьянин снова помялся и рассказал:

ДОБРОПАМЯТНЫЙ БЗДЕЖНИК

– Да жил тут у одного нашего домохозяина постоялец. Тоже это... любил дунуть. Наш-то хозяин сунется к нему: когда, ваше сиятельство, изволите за комнату-то отдать?
– А тот к нему зад повернет да как пернет!
– и говорит: запиши за мной, что пернул. Ну, да так вот и напукал - десять, что ль, золотых или больше. Ну, ясно, над Пи Ляо кто смеялся, кто сочувствовал - а тот все терпел, как наперед знал. И то сказать - граф все-таки, такого за дверь-то просто так не выставишь. А потом одним прекрасным утром просыпается Пи, а графа-то тю-тю! Исчез и "поцелуй меня в зад" не сказал. Ну, соседи нашего Пи совсем задразнили. И что же вы думаете? Проходит сколько-то времени, и заявляется к Пи Ляо этот пердун-постоялец и спрашивает: что, дурашка, узнаешь меня?
– А как не узнать: разодет весь в бархат и шелк, а все равно попердывает себе.
– Узнаю, говорит Пи Ляо, даже запах тот же!
– Ну-ка, - спрашивает его граф, - сколько я тебе должен?
– Да вот четырнадцать золотых и три серебреника.
– А сколько раз я в твоем доме бзднул? Сохранилась бумажку-то?
– Сохранилась, я в неё табак завертываю! Вот, пожалуйста, - сто шестьдесят четыре раза по-крупному и семьдесят два раза по-мелкому.
– Ну, так бери сто шестьдесят четыре золотника и семьдесят два серебреника!
– и кошелек-то граф ему протягивает!
– У Пи аж дыхание остановилось. Ну, давай ручку целовать, кланяться в пояс, а граф только улыбнулся и говорит: Это вам, домохозяевам, хорошо, а нам, бздежникам, что делать?
– да с тем и уехал.

Крестьянин оглядел пещерных жителей и закончил:

– Вот я и надеюсь: чай, граф этот не один такой на свете? Он ведь сказал - "нам, бздежникам" - значит, есть и другие такие же. Вот я и уповаю - может, и ко мне такой бздежник пожалует, а? Крепко в это верю!

– Так вот почему он нас кормить взялся!
– мелькнула у всех общая мысль.

– Вы бы, благородные господа, записывали друг за другом, - попросил меж тем крестьянин подобострастно, но с настойчивостью.
– За его сиятельством в особенности - сколько раз он пернет. По-мелкому уж ладно, можно не следить, а по-крупному хотя бы. А я уж так вам благодарен буду пирог из потрохов принесу!