Чтение онлайн

И тут все наперебой стали вспоминать, какая была свадьба у Пахомовых и как наутро всю семью нашли мертвыми. Выяснилось, что пили они привезенный спирт, а спирт оказался не питьевым. В живых осталась только старуха, которая не пила.

И вот подвенечное платье оказалось у Розы. Старуха раздала вещи умерших. Люди, особенно кто победнее, брали охотно. Роза взяла себе белое кружевное платье, обрезала его до колен и стала носить.

– Зимой она ходит в ватных брюках и телогрейке, - тихо, одному Сомову, сказала Надя.

От этих разговоров Бляхин беспокойно ерзал на табуретке и часто глядел в окно. Цыпин это приметил.

– Семен, тебе надо подкрепиться! Иначе Яшку не одолеешь!

Рассказали и о Яшке-паромщике. Это был старый, совершенно спившийся человек. Рядом с паромом стоит будка, в которой он живет. Когда приходила Роза, она тоже жила в этой будке. И если Яшка гнал ее, она шла ночевать на паром.

– А где ее родители?
– спросил Сомов.

– Нету у нее родителей, - тихо ответил Бляхин.
– Ее подбросили в Линьках. Никто ее не брал, а после одна женщина взяла. Ее кто-то из города привез. Потом эта женщина, я слыхал, померла. Так вот Роза и живет: где накормят, где оденут.

– Как много несчастных...
– сказала Надя.
– Я раньше это не очень видела, а теперь вижу.

– Все это от водки!
– строго заключила Лена.

Усольцев вдруг побагровел.

– А ты все знаешь, да? Ты все пережила, да? А может, от электричества?!

– Чего ты завелся?
– сделала круглые глаза Лена.

– Да то! Несешь чушь. Ни милосердия в тебе, ни... Вообще ни черта!

– Вот это дал!
– восхищенно сказал Цыпин.

Лена молчала растерянно, и было видно, как она собирается с ответом.

– Милосердие исчезает...
– сказала Надя.
– Оно исчезает потому, что о нем почему-то не говорят. Вот вы, Цыпин, вы доктор, а смеетесь над больной. Значит, никакой вы не доктор.

– Знаешь, Наденька, ты много на себя берешь!
– вскинулась жена Цыпина.

– Я не смеюсь! Я шучу, - сказал Цыпин.
– Это другое дело.

– Что это ты оправдываешься?
– строго урезонила его Рита

– Я?! Я не оправдываюсь!

– Егор Петрович, вам, наверное, скучно среди нас?
– тихо спросил побледневший Усольцев.

– Нет...

– Я вижу, что скучно. Мне скучно! А вам тем более. Там у вас в Москве большая жизнь! Не говорите и не доказывайте нам, что она такая же, как у нас! Нет! Мы здесь сдавлены, скучны! Говорим черт те о чем... Нам Блока заменяет Бляхин. Не сердитесь, Семен! Это я так...

– А что же ты хочешь?
– вскочил Цыпин.
– Тебе не нравится, ты руль поверни и кати в город. А лично я... Закончится моя отработка - и аривидерчи!

– Ты городской, а я деревенский.
– Усольцев уже не мог сидеть и выскочил на середину.
– Мне тут надо. В городе-то я вообще пугалом буду. Если честно, конечно, хватка у нас есть, а зачем она? Что я там буду защищать?

– А тут?
– спросила его быстро Рита.
– Тут-то ты кого защищаешь?

– Тут я себя защищаю. Того защищаю, который маленький во мне! Я вот в прошлый раз с Надей тут спорил...

– Чокнулись они на ней!
– вырвалось вдруг у Лены.

Надя вспыхнула. И тут случилось неожиданное. В комнату вошла Катя, в струящемся, с нежно-лиловыми цветами платье, в босоножках на высоком каблуке. На шее был повязан сиреневый платочек.

Она вошла, несмело улыбнулась как-то всем и никому:

– Извините, что побеспокоила...

Сомов вскочил:

– Проходи, садись.

– Спасибо.
– Катя прошла под взглядами всех.

От ее длинных и сильных ног, от ее тела веяло силой и здоровьем. Она села рядом с Надей и взяла ее руки в свои. Впервые Сомов увидел их вместе. И если Катя была хороша какой-то стихийной, диковатой красотой, то Надя была прекрасна классически. Это сразу понял Сомов, как только они оказались рядом.

– Две грации!
– воскликнул Цыпин.

Катя повернулась к Сомову:

– Там девушка одна... Если можно, я приглашу ее. Ее знают.

– Кто такая?
– заинтересовалась Рита.

– Да кто?
– воскликнула Лена.
– Будто не знаешь? Розка, конечно! Розка всегда ошивается около Надьки!

Сомова раздражала эта хамоватая Лена. Он видел, как страдал от поведения жены Усольцев, но это настраивало Сомова и против него.

– Позови, конечно...

Но звать не пришлось. В комнату вошла Лукерья, а рядом с ней девушка лет восемнадцати, с белым, без кровинки лицом, на котором болезненно кривились крашеные губы. Глаза у нее были разного цвета. Один темный, другой зеленовато-серый. Волосы - как лен. В белом застиранном платье, в кедах - она походила на девочку-подростка, которую неожиданно вытолкнули на сцену. "А ведь она по-своему красива", - подумал Сомов. Роза поискала глазами, увидела Надю и, совершенно не меняя выражения на лице, подошла к ней.

– Я тебя во сне видела!
– Голос у нее оказался низкий, будто простуженный.
– Ты чё, мужика любишь? Я его во сне видела.
– Она вдруг в упор посмотрела на Сомова.
– Во! Его любишь!
– Роза широко улыбнулась. Зубы у нее были ослепительно белые.
– Ты чё там сидишь? Иди сюда! Меня Катька привела. Я тебя искала, а Катька привела. Катька, дай мне духов, что раньше давала!

– Дам. Приходи, дам.

Роза взяла табурет.

– Пойду сяду...
– И села рядом с Бляхиным.
– Я у Яшки живу. Я у тебя жить не буду. У тебя мать дерется!

Приход Кати, а потом Розы развеял назревающий скандал. Стали расспрашивать Катю, как там в городе. Потом расспрашивали Розу. Та простодушно рассказывала о своей жизни. Надя отъехала к окну и смотрела на далекий лес. К ней несколько раз подходила Катя. Все видели - что-то тут происходит, но никто не догадывался, что именно.

* * *

Лукерья с Марьей Касьяновной по своей давнишней привычке сидели на лавочке у ворот. Сидеть любили на Марьиной лавке. Осталась она еще от той, первой постройки. Лавка была широкой, из одной толстой плахи. Были у нее и перильца, обвитые гирляндой цветов, вырезанных из корня. Спинка, также сплошная, была резной. В селе знали, что, отбыв срок наказания, заметно постаревший князь отдал дом и имущество молоденькой Агафье и Иллариону Истоминым. Говорили, будто бы они были ему детьми. Да и то верно, фамилии-то им сам князь дал. Иллариону шел тринадцатый годок, и он служил в доме князя. Когда хозяин уехал, Агафья доращивала брата, потом вышла замуж за богатого промышленника из Иркутска. Прожив с ним две недели, померла. Илларион же остался в селе, жил тем, что открыл школу, учил детей. Мужу Марьи Касьяновны Илларион приходился прадедом. Сказывали, что женился он на девушке необычайной красоты, но все время тосковал, писал куда-то письма. А дом переходил от одних Истоминых к другим.

Старухи любили вспоминать что-нибудь из своего далекого детства или из юности. Охотно вспоминали костры, что жгли ребята на конце деревни, гармошку, балалаечки.

К вечеру духота усилилась, едва струился со стороны тайги прохладный воздух. Однако стало ясно, что быть грозе. Марья, жалующаяся на сердце, и в этот раз почувствовала, как оно барахтается в груди, словно хочет выскочить наружу да глотнуть свежего воздуха.

Сразу сделалось тошно, а тело липко покрылось испариной.

– Ох, Лукерья, одна беда: все думаю, упаду, помру, а что с Надей будет?