Чтение онлайн

Одно дело — боль от «Сотни порезов». Это было крайне неприятно для цели, не слишком радостно для меня, все-таки я не был садистом, но ради достижения цели — внедрения в «Око», я был готов пойти на такое, тем более что использовать кинжал нужно было нечасто.

Но убийство — это был совсем иной разговор.

К счастью, помня все слова Дакена и Олиона, я без труда смог придумать способ, как обойтись без смерти воришки, но при этом грамотно ответить на поставленный ревизором «Ока» вопрос.

В карцере я нашел относительно молодого, лет тридцати, парня. Он сидел, прислонившись спиной к стене, с выражением полного отчаяния на лице. Ну, оно и не удивительно.

— Встань. Иди за мной, — приказал я, не повышая голоса, стоя в дверном проеме.

Он замотал головой, его глаза округлились от животного ужаса, губы задрожали, начали выходить бессвязные обрывки мольбы.

— Нет… пожалуйста… я больше не буду… семья… дети… долги… я с ума сошел…

— Пошли, — повторил я, и в голосе прозвучала сталь.

Шагнул вперед и взял его за плечо, чуть выше локтя. Он взвизгнул от боли и страха и беспрекословно, пошатываясь, поплелся за мной, бормоча что-то под нос.

Я привел его обратно в главный тоннель, на открытое, хорошо освещенное пространство недалеко от места, где стояли Дакен и Олион. Работа вокруг уже затихла.

Шахтеры, прервав свое монотонное дело, слетелись, как воронье, образуя полукруг, их лица были бледными, восковыми масками страха, любопытства и глухого ожидания расправы.

Дакен и Олион стояли в стороне, в десяти шагах, наблюдая. Дакен смотрел на меня с напряженным, жестким ожиданием, его взгляд говорил: «Давай, покажи, на что способен». Олион — с холодным, отстраненным, чисто аналитическим интересом, как ученый, наблюдающий эксперимент.

Я не стал тратить время на длинные речи или театральные жесты. Это была не сцена для морализаторства. Я вытащил кинжал «Сотня порезов».

— Этот человек, — объявил я достаточно громко, чтобы слышали все, — попытался украсть собственность организации. Не просто руду. Он украл доверие. Он нанес удар по тем, кто честно работает. Это предательство. И за предательство полагается не просто наказание. Полагается искупление через боль.

Я схватил его одной рукой за предплечье, но не просто, а так, чтобы мои указательный и большой палец сложились в узкое колечко поверх его кожи, после чего уколол его ровно в середине этого колечка.

Это было не слишком удобно, но вырваться из хватки Предания он все равно не мог. А я, с другой стороны, мог замаскировать использование мировой ауры на острие кинжала, которое Олион по идее должен был бы засечь, если бы мое собственное тело не экранировало от него происходящее в точке контакта лезвия и кожи пытуемого.

К тому же я использовал заметно меньше мировой ауры, во-первых, также чтобы скрыть ее использование, а во-вторых, чтобы боль, испытываемая вором, была больше, чем та, которой я обычно подвергал нарушителей порядка и правил.

Парень взревел, горловым, нечеловеческим воплем, который эхом отозвался по штреку, и его тело затряслось в неконтролируемых, жестоких конвульсиях. Я дал ему прочувствовать эту агонию пяти долгих секунд, считая в уме, прежде чем убрал лезвие.

— Пожалуйста! — выкрикнул он, захлебываясь слезами, слюной и собственным страхом, когда способность говорить ненадолго вернулась. — Ради всего святого! Я с ума сошел, я больше не…

— Молчи! — рявкнул я. — Следующий удар будет больнее. А следующий после него — еще больнее! Это — наказание за твое преступление, искупление через боль! Прими его с честью, надеюсь, ее у тебя осталось хотя бы немного!

Тем временем я схватил его тем же образом за плечо и вонзил кинжал чуть глубже уже в районе ключицы. При этом я оказался к нему достаточно близко, чтобы наклониться к его уху и не выглядеть неестественно.

— Ори вдоволь, но терпи, — шикнул я так, чтобы мои слова, произнесенные сквозь его собственный стон и хрип, были слышны только ему. — Вытерпишь — будешь жить. Потому что иначе тебя ждет смерть.

Он вздрогнул, не прекразая вопить, но в его глазах, направленных на меня, я прочитал промелькнувшие сквозь боль осознание и благодарность.

Третий удар был в шею в районе сонной артерии. Теперь я буквально прижимал его к себе, а он, не прекращая, голосил от боли.

— Теперь ты мне должен, — продолжил я. — Будешь доносить на других, когда понадобится, говорить им то, что я прикажу, шпионить. А если кому-то проболтаешься об этом нашем соглашении, я использую кинжал без ограничения его силы, и ты умрешь от остановки сердца и агонии, которую твое тело не сможет вынести.

Он не ответил, да было и не нужно. Дальше я не торопился. Я делал паузы между ударами, давая ему отдышаться, подавить рыдания, но вместе с тем и позволить зрителям в полной мере прочувствовать ужас его положения.

Я видел лицо Дакена. Его брови сдвинулись в грозную складку, губы сжались в тонкую белую нить. Он смотрел на это затянувшееся представление и, очевидно, видел в нем пустую, бессмысленную жестокость, трату драгоценного времени проверки, неэффективный, вычурный метод.

Он хотел увидеть труп как понятное всем предупреждение, а получил какой-то извращенный концерт. Его взгляд, брошенный на меня после паузы, говорил яснее любых слов: «Ты облажался, Масс. Сильно. Ты не понял, что от тебя хотели».

Но я также непрерывно следил и за Олионом. И его реакция была иной. Сначала его бесстрастное, словно вырезанное из слоновой кости лицо не выражало ровным счетом ничего. Потом легкое, заинтересованное оживление. В конце — тихое одобрение.

Вся процедура, от первого до последнего удара, длилась, возможно, три с половиной минуты. Но для присутствующих шахтеров, замерших в немом ужасе, она наверняка показалась куда более долгой. Я вытер лезвие о грубую ткань его робы, оставив темный влажный след, и вложил кинжал обратно в скрытые ножны у пояса.

— Отведите его в лазарет, — приказал я двоим ближайшим шахтерам, чьи лица были землисто-серыми. — Окажите минимальную помощь. Пусть работает, как только сможет держать инструмент.

Они, не глядя на меня, молча кивнули и, осторожно, словно боялись разбить, потащили парня в сторону узкого прохода.

Я повернулся и несколькими ровными шагами подошел к Дакену и Олиону. Дакен уже открыл рот, его лицо было темным от подавленного гнева и горького разочарования.

Он явно готовился к немедленному, уничижительному разносу, к тому, чтобы на месте указать мне на мою глупость, недальновидность и провал перед лицом такого важного гостя, чье мнение могло решить судьбу всего участка.