Чтение онлайн

«А в самом деле, почему эти люди должны прятаться? – впервые подумалось мне. – Почему они не могут любить открыто и должны терпеть дискриминацию?» Я сразу же понял тогда, зачем нужны гей-парады и что значит ущемление прав сексуальных меньшинств.

После я познакомился с еще несколькими людьми «нетрадиционной» ориентации и узнал, что каждый из них сталкивался с непониманием, насмешками и даже откровенными издевательствами, а один из-за этого даже считал себя уродом и ошибкой природы. Тогда я с ужасом осознал, что сон мой, в общем-то, был недалек от истины.

А потом появился этот закон, потом Инет запестрел чередой убийств и издевательств на почве гомофобии, а затем я узнал про этот проект, прочитал истории и окончательно убедился в том, что сексуальные меньшинства обязательно должны быть приняты обществом и иметь такие же права, как и у гетеросексуалов.

Я не мог больше молчать на эту тему и стал заводить с друзьями и однокурсниками разговоры об ЛГБТ. Большинство из них с иронией отнеслись к моей позиции, начиная от «Зачем тебе это, тебя же это не касается» и заканчивая «Эй, ты что, педиком стал?» И как им объяснить, что это КАСАЕТСЯ меня, да и вообще всех касается? Ведь стоять в стороне – значит молчаливо соглашаться с гомофобией.

Меня можно назвать патриотом. Я люблю свою страну и не хочу, не могу позволить, чтобы она была заражена гомофобией. Я хочу, чтобы все люди в моей стране чувствовали себя свободными и защищенными. Я решил стать ЛГБТ-активистом через год, сразу после 18-летия. И я обещаю сделать все возможное, чтобы хоть немного улучшить ситуацию.

Я жил в Питере. В обычной семье. Мама хотела девочку, а потому растила мне волосы и водила на танцы, а папа был пьющим военным, нередко бил меня и унижал по пьяни. Но я их любил, несмотря на это. И маму, и папу.

Как и многие, я понял, что хочу быть не с девочкой, а с мальчиком, лет в тринадцать, когда впервые влюбился. Я (доверчивый и наивный ребенок) сразу же пошел к предмету своей любви и рассказал: вот, так и так. Люблю и хочу быть рядом. Предмет любви был старше на троечку лет. Объяснил, что так нельзя и неправильно, что никому не надо говорить об этом.

Знаете, мыслей о сексе не было. Я хотел целовать его, обнимать, быть рядом, засыпать на руках и читать книжки вместе. А секса не хотелось.

Естественно, потом был и секс и все остальное. А потом – признание. Тогда я еще не знал, что это называется камин-аутом, я не знал, что мои родители могут от меня отказаться.

Я пришел к маме и сказал, что мне нравятся мальчики. Сказал, что у меня есть человек, которого я люблю, с которым хочу прожить жизнь, который весь такой замечательный и обязательно ей понравится…

Она, естественно, передала все отцу. И тот сначала оттаскал меня за волосы, которые я отращивал для услады маминых глаз, а потом снял со стены охотничье ружье…

Думаю, не нужно объяснять, что меня выгнали из дома?

Я не буду в подробностях расписывать, что было дальше. И так понятно: мало хорошего. И – да, я скатился до самого низа, извалявшись во всевозможной грязи, и даже якобы гордился этим. Потому что, гротескно выпячивая свои недостатки, можно сделать вид, что тебе якобы не страшно и не тошно. Но через какие бы, простите, фекалии я ни прошел, сейчас я счастлив. Я смог вылезти, я смог многого добиться, пусть даже в формате своей жизни, не в общемировом.

Да, я вынужден скрывать свое лицо, потому что я педагог-дефектолог, специалист по работе с детьми с умственной отсталостью. Я люблю детей, я сам выбрал эту сложную профессию, но никто – ни родители, ни опекуны, ни воспитатели – не захотят, чтобы гей работал педагогом. Мне сложно осознавать, что многие готовы лишить меня права на выбранную мной сферу только из-за моей ориентации…

Но.

У меня есть любимый мужчина, работа, двое кошачьих, два кактуса и жизнь. Которая в мои 23 года – вся впереди. Как и у вас!

Как бы ни было тяжело – не сдавайтесь.

Вы есть.

Мы есть.

И все главное – будет.

Недавно на уроке обществознания, посвященном глобальным проблемам человечества, мы обсуждали тему суицида (в частности, подросткового). Я захотел прокомментировать выступление одноклассницы и рассказать о своем личном опыте: кратко отметил, что пару лет назад испытывал суицидальные мысли, но смог их перебороть. Но даже этого замечания «между делом» хватило, чтобы учительница посмотрела на меня весьма удивленным взглядом.

В тот момент мое сознание пронзила одна мысль: испытывать суицидальные мысли – это не то чтобы нормально. До этого урока, признаться, я всегда считал свой «депрессивный опыт» вполне обычным: я читал про экзистенциальные кризисы, про формирование Я-концепции в подростковом возрасте и много другой психологической теории. Но у меня была затяжная депрессия, а не нормальная подростковая идентификация.

Да, было тяжело. Да, особой причины не было. Сейчас-то мне это понятно, а вот тогда – попробуй докажи, что причин для страданий нет.

Я не отрицаю того, что несладко пришлось подросткам, которых родители выставили за дверь, которых третировали и унижали одноклассники. Однако у меня всего этого не было, но было другое. То, что, на мой взгляд, во многом страшнее.

Психологи называют это внутренней гомофобией.

Представьте себе, что каждый раз, когда вы видите свое отражение: в зеркале, в витрине магазина, на экране телефона, – каждый раз, когда вы встречаетесь глазами с самим собой, вы погружаетесь в бездонный океан. Океан ненависти, осуждения и отвращения.

Состояние внутренней гомофобии очень на это похоже: каждый раз, осознавая какую-то черту своей личности, так или иначе связанную с ориентацией, вы рефлекторно начинаете себя за это ненавидеть, ругать, унижать. Осознание может быть мимолетным, малозаметным, но ваш мозг упорно твердит: вы – зло. Ух, какое зло! Исчадие ада в самом расцвете сил.

Никакие рациональные доводы вас не убедят. Каждый раз, когда вы смотритесь на свое отражение, вам хочется разбить зеркало из отвращения.

Вот это и было тяжело. Перфекционист и вечно «примерный мальчик», я серьезно переживал по поводу того, что не соответствую социальным стандартам. Моим хобби стало вербальное самобичевание и самые изысканные способы психологического насилия. Я ругал себя за все, что только можно (и что нельзя – тоже), упрекал в разврате и пороке, подыскивал самые оригинальные оскорбления (некоторые такие «инвективные шедевры» я бы записал в блокнотик и сохранил для учебников по психиатрии).