Чтение онлайн

Мне казалось, что это все, что это конец света. Я молился тогда много, в подушку ревел, за уроками засиживался, чтобы только прогнать эти мысли и фантазии. Я так ненавидел себя.

В нашей семье, конечно, проводились разговоры о «содомитах». Это считалось ужасной мерзостью, «недомужчины, которые обречены гореть в аду».

И мне было страшно, стыдно и противно, что я вот такой ущербный и ничего, совершенно ничего не могу с собой поделать.

У меня не было возможности получать информацию: компьютер в доме один, и отец тщательно инспектировал все сайты, которые мы посещали.

Но полтора года назад я наконец-то накопил на более-менее нормальный телефон, откладывая каждую копейку, и это был мой первый маленький бунт. Телефон был мой, и проверять его я не давал.

Родители не одобряли, но все же не имели повода как-то меня подозревать в грехах.

Я много читал тогда. Библию перечитывал, узнавал, что такое ЛГБТ, как относятся к его представителям разные религии. Вашу группу нашел и читал, читал, читал… И тогда начали появляться вопросы.

Тот же Содом и Гоморра: разве выставить своих дочерей в толпу на изнасилование – это высокоморально? Это угодно Богу? Почему никто не осуждает ни инцест, ни то, что многие библейские «святые» упивались вусмерть и поступали подло?

Почему должен вызывать уважение апостол Павел, который изначально гонялся за верующими, а потом, извиняюсь, обделался от ужаса и сразу стал таким правильным и идеальным?

Почему мой отец, когда мне было четыре года, на вопрос, кого он любит больше всех, ответил, что Бога? Зачем делать мне так больно? Неужто было сложно хотя бы промолчать?

Почему Церковь постоянно ссылается на Библию только тогда, когда это выгодно?

Почему моя сестра в 23 года умерла, беременная третьим ребенком? Почему Бог ее не спас, раз уж так надо размножаться беспрерывно, несмотря на запрет медиков?

Я задавал эти вопросы отцу, а он мне отвечал, что это от лукавого. То есть думать и искать ответы – это от дьявола?

Десять месяцев уже я не хожу в церковь. Почти каждую неделю ко мне приходят «братья и сестры», пресвитер. Разговаривают со мной, молятся, чуть ли нечистого духа из меня изгоняют, просят вернуться в церковь, на правильный путь.

А я наконец-то понимаю, что я этот правильный путь, наоборот, нашел. Свой путь.

Я буду поступать на журфак, хотя раньше боялся об этом и заикнуться, так как это «мирская и неугодная Богу профессия».

Я стараюсь вынести как можно больше из уроков английского в школе, пытаюсь самостоятельно хотя бы немного выучить немецкий язык, потому что хочу иметь перспективы в «гнилой» Европе.

Об ориентации я не говорю родителям, не вижу пока в этом необходимости. И без этого проблем достаточно.

В те годы, когда я стыдился себя, у меня тоже были мысли о суициде. Сейчас уже нет. У меня есть младшая сестра, которой, я вижу, тоже тяжело и тесно в этой семье. Я уже потерял старшую и не хочу потерять младшую.

А еще есть 6-летний брат, который тоже заслуживает право выбора. Им понадобится поддержка, и я надеюсь, что смогу ее им обеспечить.

Еще я надеюсь, что когда-то у меня будет любимый человек и я наконец-то приму себя окончательно.

В общем, написал очень много. Спасибо всем, кто прочитал. Еще хотел бы сказать, что я ни в коем случае не хотел и не имел цели обидеть чувства верующих людей.

Верить – это не плохо. И к счастью, все больше стран и религиозных конфессий нормально относятся к ЛГБТ. Просто религию нельзя навязывать. Нельзя человека вести, словно овцу, по одной дороге, не давая никакого выбора.

Так нельзя, это нечестно. И нет в этом никакой любви, ни заботы. Это просто превращается в ад на земле.

Я жертва гомофобии. Только по другую сторону баррикад.

Мне 17, у меня обычная семья. Обычная мама – домохозяйка, которая следит за домом, готовит вкусные обеды. Обычный отец – работа, футбол, пиво по вечерам. И я – тоже обычный. Более-менее неплохо учусь, более-менее неплох в спорте, но ничего примечательного.

Признаюсь, мне комфортно в толпе. Я никогда не стремился быть лидером-выскочкой, которому все завидуют и за спиной ненавидят. И быть неудачником, на котором срывают злость, я, конечно, тоже не стремился.

Быть в массе – это удобно, безопасно.

Мои родители не ярые гомофобы, нет. Они не топают ногами, не брызгают слюной, не швыряются в телевизор, если вдруг видят там однополую пару. Но они все равно гомофобы, потому что они смеются, они испытывают презрение и отвращение.

Они могут называть таких людей «оно», могут считать их больными и ущербными, могут «жалеть» их, будто они пациенты психушки. И я таким был и, наверное, не до конца еще избавился от своей гомофобии, потому что меняться – это сложно.

Два года назад в десятый класс к нам пришел парень. Скромно одетый ботаник – уже хороший повод для издевательств, правда? У нас был уже сформированный коллектив, класс делился на какие-то группировки, и этому парню, Паше, не было места нигде.

Первые недели на него никто не обращал внимания, иногда поддевали, но так, вяло. А потом как-то всплыло, что его мама дворником работает. Все мы посчитали это ужасно забавным, и сколько раз мы переходили грань в оскорблениях.

Помню, как однажды швырнули ему фантики от конфет на парту, мол, «уберет, ему не привыкать». И он убрал. Тогда казалось, что он унизил себя, сейчас понимаю, что это мы себя унижали. Маме он помогал убирать, я иногда видел его, они жили буквально через дом.

Я никогда не думал, что мы будем общаться, но так распорядился случай. Я сломал ногу прошлым летом, остался в городе. Друзья разъехались, у большинства из них не было выхода в Интернет, и мне было ужасно скучно.

Я, бывало, на костылях бродил по двору, увидел его на лавочке. Я решил подойти к нему, думал, как потом мы посмеемся с друзьями, что я был в таком отчаянии, что даже с нашим «убогим» решился поговорить.

Паша оказался интересным человеком. Это было круто – говорить не о компьютерных игрушках, не о девчонках, не о школе или о том, какие «родаки козлы». Он не стеснялся своего мнения, и, несмотря на дешевые шмотки, он был богаче, чем я и все мои друзья.

Позже я узнал, что у него недавно умер отец, поэтому они переехали сюда. За прошлое лето мы подружились, начали доверять друг другу.

Но я его стеснялся. Когда мы осенью вернулись в школу, я не мог смотреть ему в глаза. Никогда я не забуду то мерзкое, липкое чувство отвращения, которое я испытывал к самому себе.

Мне было так больно слышать оскорбления, которые на Пашу продолжали высыпать одноклассники. Но я молчал, потому что я моральный урод и трус. Потому что я не мог пойти против толпы.