Чтение онлайн

Я - слепой...

Слепой.

От этой мысли даже зубы ломит. Впиваюсь ими в подушку и ощущаю что -то мокрое, стекающее по щеке... Не слезы - такие, как я, не плачут. Слезы - это слабость, которую я даже себе не прощаю...

Так и лежу, не разжимая зубов, пока снова не приоткрывается дверь.

– Кто здесь?
– вопрос заставляет незваного гостя остановиться на месте.

– Это я, Алекс, - откликается братец.
– Здравствуй, Юлиан.

Все во мне вздрагивает при звуке этого голоса - пазухи носа раздуваются, грудь ходит ходуном:

– Позлорадствовать пришел?
– вскидываюсь я.
– Что ж, самое время.

Лица Алекса я не вижу, но могу представить его снисходительный взгляд, и это уж совсем невыносимо.

– Я никогда бы не стал делать этого, ты же знаешь.
– И как будто бы с искренним сочувствием: - Мне очень жаль. Уверен, это не навсегда!

– Да замолчи ты, - грубо обрываю его слова, кривя губы в насмешке.
– Только твоего сочувствия мне и не хватало. Обойдусь как-нибудь...

Алекс невесело усмехается:

– Ты не меняешься, и это по-своему закономерно.

– Люди вообще не меняются, - произношу все с той же насмешкой.
– Было бы глупо надеяться на обратное!

И брат отвечает в своей привычной манере:

– И все-таки я верю в чудеса. Иногда даже самым отчаянным скептикам приходится признать их наличие!

– Ох, черт, - вскидываюсь всем телом, - я и забыл, что ты и сам у нас что-то вроде ходячего чуда... Зацени каламбур! Неплох, не так ли?

Изображаю видимую веселость, а братец даже не реагирует. Наверное, жалеет несчастного слепца...

– Вижу, чувство юмора тебя не покинуло, - только и произносит он, - а значит, не все еще потеряно. Продолжай в том же духе!

У меня даже лицо перекашивается.

– Ненавижу твои проповеднические заморочки, Репейник, - цежу хриплым голосом.
– Просто уйди и оставь меня в покое. И пусть никто больше не приходит - не желаю никого видеть.

– Даже Эмили?
– интересуется брат.

– Тем более Эмили, - зло отзываюсь на его слова.
– Пусть катится на все четыре стороны! Мне наплевать.

Яростная хлесткость этих слов кажется кощунственной по отношению к яркому весеннему солнцу и трелям щебечущих за окном птиц.

– Зря ты так, - братец тяжело вздыхает.
– Она искренне переживает за тебя... Не отталкивай ее, не надо.

Рычу, стискивая одеяло побелевшими от натуги пальцами.

– Убирайся!!! Вы все убирайтесь. И эта чертова Катастрофа в первую очередь.

Брат отступает на шаг назад, сглатывает...

– Прости, - произносит он так, словно можно взять и перечеркнуть все, что я из-за него перенес. Только благодаря их с дружками стараниям я и познакомился с Катастрофой, всю жизнь мне испоганившей...

– Мне никто не нужен, - рычу сквозь стиснутые зубы.
– И никогда не был нужен... Я сам по себе, всегда так было, так и останется. Убирайся и передай это тем, за дверью.
– И заключаю: - Юлиану Рупперту плевать на все человечество. Особенно на некоторых особенно злостных его представителей... И на тебя в том числе. Убирайся!

Алекс уходит, и я снова остаюсь один.

Один... сам себе хозяин и господин. Всегда так было... и впредь будет!

Никто мне не нужен. Никто...

Катастрофа еще несколько раз пытается прорваться в мою палату, но я ей не позволяю. Мне не нужна она... и ей не нужен слепой калека.

Всю эту неделю я тем себя и успокаиваю, что нашептываю это, подобно мантре...

Становится легче... Почти выходит дышать полной грудью. В остальном же... да ничего хорошего в остальном.

Приходится жить в полной темноте: поначалу позволять чужой, незнакомой мне женщине

– черт знает, как она выглядит!
– кормить себя с ложечки, словно младенца, а потом учиться делать это самому. И кто бы мог подумать, что это так сложно: попасть ложкой в собственный рот, не видя этой самой ложки глазами! Потом какой-то парень-санитар ведет меня в туалет, и от ощущения беспомощности мне хочется приложиться больной головой о ближайшую стену, по которой веду рукой ради ориентира.

И это теперь моя жизнь?!

Не лучше ли сразу свести с ней всякие счеты...

На этой земле меня ничего не держит.

Никто и ничего...

Даже Эмили больше не появляется. Послушная... От мысли о ней снова пульсирует в голове. Интересно, отстанет ли теперь от нее Карл или она уже вернулась к родителям, и все наши усилия были напрасны?

Я себе в том не признаюсь, но от мысли, что она уехала, становится как-то уж совсем невыносимо тяжко... Вернуться домой, зная, что ни зрения, ни... Эмили у меня больше нет

– наверное, это и есть настоящий ад.

Должно быть, именно так и чувствовал себя Алекс, потеряв ноги... И тут же возражаю самому себе: у Алекса не было Эмили, а у меня... Так и у меня теперь ее тоже нет.

Именно это ощущается с особенной силой...

Наверное, все-таки я что-то к ней чувствую... чувствовал. Пока не потерял. Пока не оттолкнул... А что, зачем ей слепой парень, не способный даже в с туалет себя отвести самостоятельно?

– Мне помочь вам одеться?
– спрашивает вошедшая в палату медсестра, и я слышу смущение в ее голосе.

Молоденькая... Она разве не видит, что я слеп, как крот? Какое тут, к черту, смущение. Я даже не знаю, как выгляжу: покрылся щетиной, словно дикое животное, всклокочен, зол, отвечаю неизменным рыком.

– Помоги.

Девчонка начинает стягивать с меня больничную одежду, и я ощущаю свой запах.

– А в душ отведешь?
– юмор у меня нынче мрачный, и моя помощница принимает его за чистую монету.

Сначала замирает на долю секунды, а потом пищит пронзительным голоском:

– Тогда я позову кого-нибудь из санитаров.

Я усмехаюсь:

– Не надо. Я пошутил!
– Еще не хватало только принимать душ с мужиком.

Девчонка юмора не оценивает - понимаю: просто странно позволять женщине раздевать себя, не испытывая при этом... ничего. Ничего ровным счетом...

Неужели вместе со слепотой меня одолела и импотенция?

Правильно говорят: беда не приходит одна.

Катастрофа - слепота - импотенция.

Что дальше?

Случившееся с Юлианом повергает нас всех в настоящий шок: который день ходим, словно в воду опущенные.