Чтение онлайн

Расстроили меня все эти дела чрезвычайно. Какая грязь, какое унижение. Бедные, бедные дети. Ее любовь к ним выражается в сладостях, которые она им приносит из своих скитаний. Ни их здоровье, ни их одежда, ни учение и развитие ее ничуть не интересуют.

Справляться с ними зато стало трудней, и, кроме того, она подает очень дурной пример: ей ничего не стоит прийти без меня ко мне в комнату, все обшарить и взять что ей нужно. И дети делают то же самое, чего в прошлом году не было никогда.

7 мая. Умер Дмитриев, умер вчера скоропостижно. Когда мне позвонила Ирина Щеголева, прямо ноги подкосились. Неделю тому назад я провожала его, он уезжал на «Стреле» в Москву. Свежий, цветущий, веселый. И вдруг нет его. Вася очень к нему привязан, он привык обсуждать каждый свой шаг с Владимиром Владимировичем. Теперь он остается без поддержки, без пестуна. Ему будет очень тяжело, он совсем один. Не знаю, дает ли ему отец какое-нибудь сердечное тепло, от своей жены ждать ему нечего. Жалко мне Васю и очень жалко Владимира Владимировича. Я его знаю с 1919 года. Его привел в кукольный театр К.К. Тверской (Кузьмин-Караваев), он должен был делать к какой-то пьесе декорации, но почему-то отказался. В.В. мне много позже рассказал, что его не пустил Мейерхольд, желавший владеть им монопольно. [Было ему тогда 19 или 20 лет.] В 1936 году мы переехали на Кировский, № 14 и жили с Дмитриевыми на одной площадке.

[В 1943 году] в Москве Дмитриев устроил Васю в Студию МХАТа, которая давала броню, дал постановку «Кошкиного дома» и всячески учил уму-разуму. Художник он был разнообразный и обаятельный. Я много видела его постановок. «Пиковую даму» в Москве [231] , «Нос» [232] и «Леди Макбет» Шостаковича в Михайловском театре, «Войну и мир» там же [233] и накануне войны «Дворянское гнездо» в Александринке – по-настоящему благоуханную [лирическую] постановку. Декорации всех картин были проникнуты острым пониманием стиля эпохи, Тургенева, теплотою чувства самого художника. Я была на генеральной, и Владимир Владимирович сознался мне, что эту постановку он любит больше всех своих работ. От декораций пруда веяло ароматом старого парка, чувствовался запах летнего вечера, декорации писал Кирилл Кустодиев блестяще.

Комната Лизы, небольшая, с жардиньеркой цветов, образом. В окно видна дорога и вдали церковь, такое все знакомое, русское, свое. Комната Лемма, сад перед террасой – все было хорошо.

«Леди Макбет» – полная противоположность: все острое и, как и музыка, с затаенной жутью. Так и чувствуешь, что здесь должно быть греху, преступлению…

И вот нет его, как нет и бедной Веты. Он хоть счастливо умер, без страданий, мгновенно, а Вета, очаровательная женщина, сколько ей пришлось страдать, где, как? И за что!

12 мая. Со смерти Дмитриева я как-то не могу прийти в себя. Боюсь за Васю, боюсь, что не исполнятся предсказания. У меня все чаще и чаще стала побаливать вся область сердца, что влечет всегда за собой большую слабость. Этой ночью не могла спать, болело сердце: а что, как не дождусь, не увижу братьев, так бесславно и погибну, съеденная Наташей. Я совсем как колобок: и от дедки ушел, и от бабки ушел, а лиса слопала. Причем Наташа даже не лиса, а наглая волчица.

15 мая. Толстые, Никита с Наташей, едут в Москву, Никита будет читать доклад на совещании по люминесценции. Я решила поручить Никите переговорить с Васей, поставить его в известность о всем том, что происходит у нас, и сказать, что я в дальнейшем отказываюсь быть козлом отпущения.

Была у них 13-го, узнала, что Наташа (наша) позвонила на днях в Москву, с ней говорил Юрий, кричал на нее, сказал, что ее скандальное поведение известно всей Москве, чтобы она убиралась из нашего дома и чтобы больше не звонила, т. к. он Васю не допустит к телефону. Все это сообщила Толстым сама Наташа. Я думаю, не передал ли ему Дмитриев то, что мог слышать от Ирины, от Анисимовой…

Вот и допрыгалась. А Жоре она уже, по-видимому, надоела и теперь грустно сидит дома. За 4 месяца вдребезги испортить себе репутацию – это тоже надо умеючи, как и в Москве, теперь перед ней закрыты все двери. Какой стыд. Какая-то оголтелость, отсутствие всяких моральных устоев и самого простого такта и воспитания.

21 мая. Вчера были мы с Соней в ТЮЗе, смотрели «Кота в сапогах» [234] . Соня перешла во второй класс, она отличница. В награду за это она была уже в кукольном театре на «Лебединце-городе» [235] , вчера в ТЮЗе, пойдем еще смотреть «Дюймовочку» [236] .

Я поздравила вчера Брянцева с женитьбой (ему под 70, а он недавно женился!). «Да, приглядывался к одной, а женился на другой. Я ведь еще приглядывался к Наталье Васильевне, да меня Митя отпугнул. Он так нагло себя вел по отношению к матери, а Наталья Васильевна было его совсем к себе взяла, я боялся, что не сдержусь. Моя жена – приятельница Елены Михайловны (первой жены), общественница, очень помогала мне в моих депутатских делах… теперь помогает меньше, мое хозяйство ведет».

А от Натальи Васильевны я знаю обратную сторону медали. Она с ним очень дружила, но его примитивное безверие, примитивный советский коммунизм и попытки ее просвещать в этом направлении показались ей `a la longue [237] очень скучными и чуждыми. А когда он сделал ей предложение, она просто ответила: «А зачем это нам нужно?» – и отказала, конечно.

Вздумал этакий попик рубить дерево не по плечу.

На днях звонил Вася. Сказал, что собирается подавать в суд просьбу о разводе с Наташей. О ее времяпрепровождении он узнал от тещи Дмитриева, который успел ей рассказать все, что здесь узнал. Но и сам Вася хорош! Он уже нашел «замену» Наташе, как он выразился. «А дети?» – спросила я. «Они будут с нами, с тобой…» Вот плоды советской педагогики. Никаких устоев моральных, полная безответственность, полное неуважение к семье как raison sociale [238] .

Теперь правительство хочет с этим разложением бороться, но исправить разложившееся невозможно. Недавно стали ходить слухи о новых постановлениях относительно развода, говорили об этом у всех подворотен: развод запрещен людям, прожившим вместе 10 лет; жена, изменяющая мужу, получает 3 года тюрьмы, ее любовник 5 лет и т. п. Все эти слухи оказались бреднями, но вызвали массовые разводы. Наталья Михайловна Михайлова, юристка (которую я встретила у Анны Петровны, в день ее рождения 18-го), рассказала, что в загсах стояли огромные очереди, как за сахаром, разводящихся. А к ней на консультацию пришла клиентка, которая спросила, какое наказание должен понести муж, изменяющий своей жене.

Наташина бестактность не имеет границ. Когда мы с Соней вернулись 17-го из школы после того, как детям выдали их табели и она оказалась отличницей, Наташа сказала, что Сонечка заслужила какое-нибудь вкусное лакомство за хорошее учение. А я добавила в шутку: «Мне кажется, что и я это заслужила». – «Нет, – ответила Наташа, – вы напрасно с ней так занимались, она сама ничего не соображает, на будущий год она у меня будет одна заниматься самостоятельно». Это вся благодарность за то, что я подготовила Соню в школу; за то, что в течение тех трех месяцев, когда она не могла ходить в школу из-за стрептококка, она не отстала от своих подруг, и вообще за все свои заботы!..

У Толстых мне рассказали следующее. В университете было закрытое собрание студентов, на котором выступили евреи и спросили, на каком основании евреев больше не принимают в аспирантуру? Парторг на это им ответил: Ленинградский университет находится в РСФСР, следовательно, он создан для русских, в Белоруссии для белорусов, в Украине для украинцев.

Вот как наказуется национальная бестактность! [239] У этого народа нет и никогда не было исторического такта.