Чтение онлайн

Узнав о приезде А.А., к ней приехал заведующий Литературным архивом и усиленно уговаривал продать свой архив. «Но все, что у меня было, сожжено во время блокады». – «Хотя бы то, что накопилось после того». Явно было, что ему хотелось приобрести поэму о Ленинграде [263] . Ахматова отказалась. Прежде всего А.А. показала мне один курьезный документ. Ее знакомая, работающая в этом архиве, списала для нее выдержку из письма матери Александра Блока матери Георгия Иванова, в котором она очень сожалеет, «что Саша не хочет полюбить А. Ахматову».

«Есть молодая очень красивая и очень талантливая поэтесса, Анна Ахматова, печальная девушка. Хотя у ней есть уже ребенок». Тут она приводит строки:

Я не помню точно текста, но она кончает тем, что Саша от нее отвертывается, т. к. не любит печальных, ему нравятся веселые, увлечен Кармен [264] .

«Я хотела вам это показать, – сказала А.А., – потому что, кроме вас, никого не осталось из тех, кто меня знал в те годы, помнит “Бродячую собаку”». Чудовищно, что мать мечтает о любовнице женатому сыну и рекомендует замужнюю женщину.

«Печальная девушка, хотя у нее есть уже ребенок… Я была замужем, вышли уже “Четки”, я была окружена…» [265] .

Такая характеристика А.А. совсем ни на чем не основана. Я встречалась с ней, кажется, только в «Бродячей собаке» – Ахматова всегда имела вид царицы, Прекрасной Дамы, окруженной своим двором, влюбленными рыцарями. Отнюдь не имела печального вида. Я совсем не знаю, кто «Сероглазый король», каковы были отношения между А.А. и Блоком, сама же она говорит, что в ту пору, когда было написано это письмо, она встречалась с Блоком раз пять, а мать его видела всего раз. Рассказала о гибели поэтессы Елизаветы Кузьминой-Караваевой. Она жила в Париже, постриглась в [католические] монахини. Во время войны ей было разрешено посещать немецкие концлагеря. [В лагере] она обменялась платьем с одной еврейкой, приговоренной к смерти; та ушла, а Кузьмина-Караваева была повешена [на следующий день].

Такой поступок ум даже не может охватить.

А.А. знала Лизу Пиленко с юных лет. Пиленки были соседями по имению Гумилевой, матери Николая Степановича, у нее даже сохранилась карточка, где они вместе, когда им было по 20 лет.

Ребенок, о котором пишет мать Блока, несчастная Гаянэ, не была дочерью Д.В. Кузьмина-Караваева. Брак этот был фиктивным, это знали все [266] .

Рассказала А.А., что Н.С. Тихонов написал роман (или просто книгу), героем которого является Тито. В Кремле прочли, нашли, что печатать этого нельзя, т. к. Тито плохо себя ведет, но, впрочем, чтобы Тихонов за себя не боялся (?!) [267] .

Не помню, по какому поводу, А.А. сказала: «Нас с вами не надо учить любви к своей родине, а теперь учат». – «И хорошо, что учат, – сказала я, – это лучше, чем либеральное: чем хуже, тем лучше – нашей интеллигенции времен Японской войны». На это А.А.: «Наши либералы после Цусимы послали поздравительную телеграмму микадо. Тот поблагодарил и порадовался тому, что они не его подданные».

25 июля. Была вчера у Натальи Васильевны. Она 26-го уезжает к внучатам. Была у нее Н. Ельцина, жена Клибанова. Он уже за Красноярском по дороге в Норильск. В 37-м году ему было предъявлено какое-то обвинение, и он получил 5 лет. Вернулся, его восстановили, дали работать. Теперь его выслали на 10 лет по прежнему делу, без всякого обвинения. Жена обратилась к В.Д. Бонч-Бруевичу, тот написал очень хорошее, убедительное письмо Ворошилову. Ворошилов отправил это письмо к начальнику Госбезопасности Абакумову. С припиской, что просит дело Клибанова пересмотреть. Это было уже давно, и Бонч-Бруевич ответа так до сих пор не получил и, по-видимому, боится возобновить хлопоты. Бедная женщина в полном отчаянии.

26 июля. Поехала сегодня с детьми на острова [268] . Ехали на пароходе, восторг был полный. Давно я там не была. С моей точки зрения, острова испакощены страшно. Клубы, площадки, карусели, читальни, кафе, столовые, лодочные пристани, раковины оркестров – все это заполнило, бывало, уединенные острова. Но демократия не любит уединения и тишины, и с точки зрения демократической там все хорошо организовано, чисто и благоустроено. Везде загорелые тела предаются кратковременному dolce far niente [269] .

Не доходя до Стрелки, длинный песчаный пляж. Откуда он? Прежде, по-моему, его не было. Тут мы с детьми и расположились. Они разулись, бегали по берегу, топотали в воде. Мы были на уровне моря, поэтому линия горизонта была чистая, только море, финского берега не было видно. Было ветрено, мелкие волны мерно набегали на песок. Открытое море, дорога вдаль, в бесконечность, наводит на меня всегда томительную ностальгию, мучительное желание уехать из этой тюрьмы, поехать к братьям, во Францию, в Италию…

Я совсем как три чеховские сестры: в Москву, в Москву, на Басманную. Только у меня, мне кажется, больше причин мечтать о перемене места.

29 июля. Еще из разговоров с Анной Ахматовой: зашла речь о Франции. Я очень жалела французов, говорила, что, на мой взгляд, им оставалось только себе пулю в лоб пустить при таком быстром нашествии немцев [270] . «Их нечего жалеть, Франции больше нет. Один мой знакомый (нерусский), который побывал во время войны в России, Норвегии и, наконец, во Франции, говорил мне, что тут он в первый раз пал духом. Французы не хотели воевать. “`A quoi bon, les boches ne sont pas m'echants” [271] ; это был настоящий коллаборационизм. При катастрофическом уменьшении народонаселения, уменьшении рождаемости, они знают, что через 50 лет не будет ни одного француза, зачем же воевать? [Идти под пули?]. “Вы были во Франции в 11, 12-м году, – сказал мне этот человек, – тогда вы видели последних французов”».

Зимой я видела во французском иллюстрированном журнале фото актера, взывающего к зрителям: «Francais, faites des enfants» [272] .

В июне я получила опять продуктовую посылку, уже третью, от Оли Капустянской (Плазовской) из Нью-Йорка.

По-видимому, там организовано нечто вроде Apacе – Parcels to Russia [273] , опять помощь бедной голодающей России.

После получения письма от Оли и второй посылки перед Новым годом я ей написала длинное письмо, в котором, между прочим, просила обо мне не беспокоиться и не посылать больше посылок, т. к. у нас, дескать, все есть и все дешево. [Пошлины я заплатила 145 рублей, а сама посылка стоила 4 доллара.] На этот раз пошлина за посылку оказалась уже оплаченной на месте. Хотелось очень опять ответить Оле. Я говорила об этом с Тамарой Александровной, а она рассказала мне следующее: ее знакомая (живущая в Москве, куда недавно ездила Т.А.) получила неожиданно письмо из-за границы. Оказалось, что ее мать, глубокая старуха, жива и здорова, так же как и другие родственники, эмигрировавшие в свое время. Эта знакомая родом из Вятки и чуть что не друг детства Молотова. Она к нему зашла и спросила, может ли она ответить своей матери. «Лучше воздержитесь», – ответил Молотов. А? Каково?

После этого и я решила воздержаться. К чему переть на рожна. А им там все наше неправдоподобие известно. От Васи уже год нет вестей.

1 августа. Московский драматический театр п/р Охлопкова [274] привез пьесу «Великие дни» [275] . Среди действующих лиц: Сталин, Молотов, маршал Василевский. Фотографии всех актеров, играющих этих людей, выставлены на Невском, против Казанского собора. Когда я их увидала, первая мысль была: Mus'ee Gr'evin [276] .

Какое безвкусие.

14 сентября. И мир Божий, который превыше всякого разума, соблюдает сердца ваши и помышления ваши во Христе Иисусе. Ап. Павел к Филиппийцам, гл. 4, 7.

18 сентября. 8-го наконец получила письма Стендаля для перевода, через полтора месяца после заключения договора.

Наивный Стендаль – он пишет из Триеста: «Consevez un mis'erable qui ne lit que la Gazette de France, la Quotidienne et le Moniteur» [277] , а что бы он запел, если бы был r'eduit `a un journal en tout et pour tout? [278]