Чтение онлайн

24 мая. «Бог есть то неограниченное все, чего человек осознает себя ограниченной частью… Бог не есть любовь, но чем больше любви, тем больше человек проявляет Бога, тем больше истинно существует… Бога мы сознаем только через сознание Его проявления в нас». Л.Н. Толстой. Продиктовано А.Л. Толстой в Астапове [240] . И не верят в него те, кто его не ощущает.

Как тяжело человеку, жившему в ХХ веке общеевропейской жизнью, существовать в XVI, за Китайской стеной, за «железным занавесом», среди всеобщего одичания и забвения самых элементарных европейских навыков воспитанности, любви и внимания к ближнему. Иногда я это особенно мучительно остро ощущаю.

11 июня. Сегодня ночью проснулась от стона во сне кого-то из детей и долго не могла заснуть. Почему-то вспомнился Г. Попов, с которым недавно обедала у Натальи Васильевны, и нелепые постановления правительства [241] . Говорят, на совещании композиторов в Москве какой-то нацмен сказал: у нас должна создаться такая же Могучая кучка [242] , как в прошлом; и не одна. Каждая республика будет иметь свою Могучую кучку, в СССР должно быть 16 Могучих кучек! [243] [Гавриил Попов стал нас уверять, что Вильямс и Дмитриев были отравлены, и отравлены не соперниками, а людьми, заинтересованными в уничтожении русской интеллигенции.]

Почему ни у кого не хватило духу сказать: Могучая кучка создалась в эпоху, давшую «Войну и мир», Достоевского, в эпоху увлечения национальной историей, в славное и блестящее царствование Александра Второго. Наша Могучая кучка – Шостакович, Хачатурян, Попов и др. – совершенно логический продукт революции. Она отвергала первые два десятилетия своего существования национальность, народность, родину, отвергла православие, веру. Самого слова «Россия» не существует до сих пор. Мучительная жизнь, состоящая из постоянной смены возбуждений и торможений, приводит к полному расстройству нервной системы. Как можно требовать от людей, вступивших в революционные годы детьми, спокойствия, уравновешенности, народности Римского-Корсакова, Бородина? Надо бы сказать Жданову: это ваше детище, которого, впрочем, вы недостойны. Умейте ценить. Бедный Гаврило сидит без денег. Его не исполняют, не печатают, у него ничего не покупают. Живи как хочешь.

3-го, в Еленин день, я поехала в Детское. Опять, как в 45-м году, подходила к кладбищу с замиранием сердца. Я не была там полтора года. Целых полтора года; сначала денег не было, а потом, когда ногу сломала, то нечего было и думать о поездке. Целы ли кресты, могилы? Подхожу к церкви, поворачиваю к могилам и уже издали вижу Аленушкин крест; иду: обе могилы густо поросли незабудками. Я расплакалась от радости. Природа позаботилась дать мне утешение.

Весной 46-го года я посадила незабудки. Когда они завяли, я, помню, вырвала их и заменила бегониями.

Но, очевидно, семена уже попали в землю. Долго я там сидела, был чудный день. Обошла кладбище, полюбовалась на свой любимый мраморный tempietto [244] .

Я живу в полной нищете. Чтобы поехать в Детское и оставить двадцатку сторожихе, я продала два тома Бальзака и «Education sentimentale» Flaubert’а [245] .

Надеялась, веря обещаниям Горского, что в июне он мне даст какой-нибудь перевод, получу аванс и съезжу в Москву. Теперь он отодвигает возможность этой работы на середину июля.

Вася не пишет, не звонит, денег уже месяц как не шлет. Ничто не продается.

Наташа рисует для Мосеева костюмы к «Борису Годунову» в Мариинский театр. Дети всецело на моем попечении, и я устала.

Наталья Васильевна дала мне переписать стихи Мандельштама и Бориса Свешникова, умерших в ссылке.

Борис Свешников – юноша, выросший в эмиграции в обеспеченной семье. Влюбился в коммунизм и советский строй, приехал в Россию работать. Ему дали немного оглядеться, арестовали, сослали в Сибирь (везли в ужаснейших условиях, в трюме баржи), где он и погиб от чахотки. Эти подробности Наталья Васильевна слышала от Клибанова, ехавшего в ссылку вместе со Свешниковым. Это его последние стихи:

Мне кажется, что я несу целый Урал на своих плечах. Нет сил, нет сил.

Тебе отмщение и Ты воздашь [247] . Но воздай. Воздай за чудовищную, бесцельную жестокость. Воздай за презрение к человеку, за ненависть.

19 июня. Я хожу и всматриваюсь в лица. На всех лицах, за очень малым исключением, озабоченность, усталость, морщины, несвежие лица, такие унылые, усталые глаза. Иду и тщетно ищу хоть одно свежее личико. Вот две девочки, им 15 – 16 лет, а на лбу уже морщины. Много нездоровых лиц, набухшие мешки под глазами.

26 июня. Проснулась в 7 часов утра. В слесарно-токарной мастерской, находящейся в подвальном помещении по нашей лестнице, уже пущен станок с электрическим приводом, и его завывания разбудят мертвого. Гудят иногда до поздней ночи.

Уже полтора года тому назад все жильцы нашей лестницы с проф. Максименковым, лауреатом, членом-корреспондентом медицинской Академии наук во главе подали в райсовет заявление с просьбой об изъятии этой мастерской. Состоялось даже постановление – убрали ту мастерскую и вселили новую. Ни жильцы, ни домовое управление права голоса не имеют. Все то же презрение к обывателю, возведенное в принцип.

Для характеристики Наташи: она меня спросила не так давно, нет ли у меня материалов по русскому костюму для «Бориса Годунова». Я ей вынула огромный альбом Мейерберга [248] , где оказалось все, что ей было нужно. Нельзя ли отнести альбом к Мосееву? Я ответила, что давать книгу любовнику моей невестки было бы странно [и даже неудобно], что она может срисовать все, что ей нужно, но прошу моих книг никуда не уносить. Я ушла в кухню, а когда вернулась, альбом был уже положен в шкаф. Наташа ушла. Мне показалось подозрительным ее миролюбие. Я вынула альбом: из него были выдраны десять больших листов.