Чтение онлайн

У меня сейчас впечатление, что эти два года я просидела где-то в глубоком колодце, и вот вылезаю с трудом из него, и так становится легко на душе. В чем тут дело? Ведь я очень люблю детей, Соню обожаю, а вот быть нянькой (и прислугой при дурной барыне) я не смогла. Слишком уж я привыкла к умственной работе, и отсутствие ее привело меня к полной депрессии.

Тамаре Александровне я сказала, что хотя смерти и не боюсь, но очень хочу дождаться переворота и свидания с братьями; поэтому надо чем-то меня поддержать. Она хохочет – уверяет, что дождусь.

17 июля. У Котошихина: «…а которые люди… а служили они царскую службу и нужду терпели многие годы, также кто и одного году не служил, а взят в полон и был в полону хотя год… за многую их службу и терпение, всякому воля где кто жить похочет, а старым бояром по холопстве и по вечности крестьянской дела до них нет….а иных по челобитью верстают в казаки и в драгуны и дают им дворовые места и пашенную землю»!!

Это в XVIII веке; а в XX за полон «за многую их службу и терпенье» на каторгу.

Это не русская черта. Откуда это? Из Грузии? Вероятно.

Флетчер: «…не будучи обеспечены в собственности, они (купцы и мужики) поэтому мало заботятся о бережливости и ничем не запасаются; зная, что нередко подвержены опасности лишиться не только имущества, но и жизни» (1591).

19 июля. Прочла Флетчера. Как и большинство иностранцев, он видит только отрицательные стороны русского народа, и это меня возмущает. Почему они все забывают, что у них-то творилось в это время. Я на днях прочла 4-й том «Истории Франции» Michlet, XV век. Хороший корректив. Какое-то нагромождение продажности, предательств, разврата, порока, полное отсутствие чувства родины. Все эти герцоги Бургундские, Бретонские, de Lorrain, короли английские, Ланкастеры и Йорки, Варвики (а Gilles de Rеtz!) – все это продавало и покупало, и предавало Францию, как какую-то ветошь. У нас в XV в. – это Иван III, крепкий хозяин. Но из всей нашей истории меня больше всего умиляет и восхищает Смутное время, то есть, вернее, роль народа русского, самостоятельно спасшего свою страну от интервентов, междоусобий, извлекшего самого себя из такой глубокой бездны, которой нет равной. (Он и теперь себя спасает.)

Замечательно ясна вся картина этой Смуты и затем величайшего мудрого напряжения народа у Авраамия Палицына.

Французы предали позорно тех, кто доставил им величайшую славу: Иоанну д’Арк и Наполеона.

20 июля. Я не записала в свое время любопытного факта: Ирина Вольберг окончила юридическую школу и с осени этого года сделалась следователем в Куйбышевском районе. Когда Евгения Павловна приезжала сюда в феврале, во время Галиной болезни, Ирина рассказала ей, что, роясь в документах своего района, она обнаружила дело Богданова-Березовского о его злоупотреблениях в Союзе композиторов, о котором я знала более или менее все подробности от Ю. Кочурова.

По ее словам, дело это хотели совершенно замять, и только благодаря упорству прокурора ему был дан ход. Выходит, что эта тайна, о которой я никогда и никому не говорила, погребена не так уж глубоко.

Я давно уже выстригла листок с его автографом из своего блокадного альбома.

Вчера мне позвонила Якунина после долгого перерыва. Было много работы, эскизы к двум постановкам, «Дворянскому гнезду» и одноактной комедии (в областной филармонии). Жаловалась на утомление, слабость, на невозможность отдохнуть.

Обе мы пришли к заключению, что легко работать и добиваться чего-нибудь могут только те женщины, у которых нет детей. Вспомнили Остроумову. «Да, – сказала Елена Петровна, – и какой у нее был муж, таких больше нет. И ведь Анна Петровна не была особенно красива, дело не в красоте, а в счастье. Вот вы, какая была русская красавица, дай Бог, а счастья не видали, да, не родись умен, красив, а родись счастлив».

Лёля сдала диплом хорошо, будет держать экзамен в академию. Вот бы нашему трутню – Наташе поучиться у Елены Петровны житейской доблести.

А этот милый трутень вдобавок еще морит меня голодом. Оттого-то мне становится все хуже. Один всего раз я поручила Кате купить мне ягод, и та принесла 200 гр. вишен за 4 рубля, и Наташа не преминула попрекнуть меня этим.

21 июля. Лежу и читаю без передышки. Прочла memoires de Mme d’Epinay и была поражена мелочностью всего этого круга. Diderot, Grimm, Holbach и другие энциклопедисты заняты все время мелкими сплетнями, наговорами, подкопами, выживанием друг друга из милостей богатой меценатки, и среди них Руссо – совершенно чужеродное тело, человек из другого, здорового теста, конечно, не француз XVIII века, а женевец. Он наталкивается со всех сторон на их мелкие интриги, ничего в этом не понимает, путается, из себя выходит, а Гримм – типичный лизоблюд XVIII века и препротивный.

А у нас du nouveau [258] ! Вчера вечером позвонил Вася. Наташи не было дома. Вася хочет мириться с ней. Говорит, что ему все это надоело, круг девицы, на которой он было собрался жениться, до крайности некультурен, он соскучился без детей, и если Наташа с детьми поедет в Полтаву, как собирается, он приедет к ним.

Сюда недавно приезжал из Москвы режиссер, Васин приятель, Илья Ольшвангер. Он обедал у нас, я лежала. Наташа очень долго с ним беседовала и, по-видимому, поручила ему «возобновить между ней и Васей дипломатические отношения». Я это поняла из Васиных слов.

Я, конечно, мешать этому не буду, но только мне надо будет себя обезопасить. Я думаю, что при наличии у меня работы это мне удастся.

Вернулась она сегодня в 12-м часу дня (ночевала у Юнович). Я ей передала Васину просьбу быть сегодня вечером дома, он будет опять звонить. Рассказала содержание нашего разговора с ним.

Было явно, что она очень обрадовалась. «Нельзя продолжать такую жизнь, надо жить вместе, надо простить друг другу эти увлечения, серьезнее смотреть на семью, надо думать о детях, устроиться pour stable [259] . Если здесь нет работы, уехать всей семьей в провинцию на год, на два».

Ну, посмотрим. Скандал этой зимы был для Наташи хорошим уроком. Она это сознает сама.

23 июля. Вчера вечером ко мне зашла А.А. Ахматова. Я страшно ей обрадовалась. Она около двух месяцев прогостила в Москве и недавно вернулась. Вид у нее бодрый.

В Москве была небольшая работа, переводила азербайджанские стихи (по подстрочнику) [260] . Жила она у приятельницы, актрисы Театра Красной армии [261] . Как-то эта актриса передала ей привет от их художника. Кто такой? «Он говорит, что вы знали его маленьким, Шапорин».

Отзыв о Васе был очень хороший, что он очень талантлив, воспитан, культурен.

По-видимому, к А.А. там было паломничество, была даже Людмила [262] . Одета была настолько бедно, что это казалось явным маскарадом. Она имеет странно-сконфуженный вид из-за своего брака с Калатозовым. Она настолько длительно объясняла, почему она за него вышла, Раневской по телефону, что та, не дослушав, сказала: «Простите, я не могу больше говорить, я говорю с автомата», – наперекор всякому здравому смыслу, т. к. Людмила звонила ей домой.