Чтение онлайн

Наутро я заявила, чтобы она немедленно принесла мне вырванные страницы. Поднялся крик: она ничего не вырывала, я всегда подозреваю ее в воровстве, это возмутительно и т. д. [На эти крики я холодно] сказала, что если она не вернет мне эти листы [завтра же], я расскажу Васиным товарищам и устрою скандал. «Вы меня не запугивайте». На следующее утро выдранные страницы лежали у меня на столе!

26 июня, <вечер>. Отправилась с утра в поиски сандалий для Сони. Это уже третий день [хождений по мукам]. Была я в ДЛТ, в Пассаже, в Сызранском универмаге (это уже за городом, в Благодатном переулке [249] ), во Фрунзенском [250] ; нигде ничего. Вернулась в Пассаж и купила босоножки на толстой резиновой подошве, ужасные, но за неимением лучшего… И вот наблюдала. Все внимание сосредоточила на лицах, хотелось найти хоть одно веселое, беззаботное лицо. От ДЛТ, по Большой Конюшенной и затем по Невскому до Пассажа. Всё морщины; озабоченные, безотрадные лица. Наконец высокий интеллигент средних лет, загорелый, идет, опустив голову, и улыбается своим мыслям. Быстро шагает Вл. Лифшиц, нахмуря брови, ничего не видя, и что-то шепчет себе под нос; верно, сочиняет лирические стихи, которые не напечатают. Вот молоденькая веселая девушка с двумя тоже веселыми юношами.

Я пробродила и проездила на трамваях четыре часа, – эти трое да загорелый ученый (я думаю, что это был ученый) – единственные улыбающиеся люди, попавшиеся мне навстречу.

Надо бы сходить на футбольный матч. Вероятно, там много бездумных лиц. Но улыбаются ли эти озверелые футболисты?

В трамвае на площадке стоял красивый мальчик лет 12 с очень незаурядным лицом, хорошо одетый. Напряженно-озабоченное выражение лица. Что это такое? Кому же на Руси жить хорошо? [251]

Мне кажется, что угнетенное состояние целого народа проявляется в каких-то флюидах, в каких-то радиоволнах, посылаемых нашим мозгом, которые бессознательно или подсознательно воспринимаются всеми.

Заходила Наталья Васильевна. Она начала читать мою «Русскую старину» [252] с 1-го тома 1870 года. Два тома уже прочла, теперь взяла следующие два.

Когда-то бедный А.О. Старчаков мечтал: «Бросить бы всякую службу, жить в Детском и читать Вашу “Русскую старину”». Не удалось ему это.

Вновь арестована Муся Малаховская. Говорят, что в Москве много арестовано уже прежде «репрессированных». Хорошо, что она сидит в таком глухом углу. Ее хоть только сократили.

4 июля. Второй день лежу. Была недавно у д-ра Сорокиной, она нашла у меня расширение аорты, которое и дает боли. И ночью, когда так ноет сердце, я с ужасом думаю: а что, как не дождусь рассвета, не дождусь братьев? Боже мой, дай дождаться.

Конечно, эта зима не могла пройти для меня безболезненно.

Сонечка еще на даче у Толстых. Лежу одна, читаю «Русскую старину», Милюкова, S'egur’a. Девочки даже ни разу не зашли ко мне в комнату, чтобы узнать о здоровье. Они настолько привыкли принимать все как должное, что побеспокоиться со своей стороны обо мне им не приходит в голову. Впрочем, благодарности я никогда ни от кого не жду. Немножко бывает больно, но и только. Зато кто меня порадовал, это сербы. Единственный мужественный народ. Они не пошли в немецкое рабство, не пошли и в партийное.

Мне надо воспитать Сонечку так, чтобы она была наследницей моих вкусов, как я осталась верна папиным пристрастиям. Я от него получила одну книгу былин «Древнерусские стихотворения» издания 1804 года и памятники древнерусской литературы, у меня теперь их очень много, есть и собрание Гильфердинга, и многих других. Кроме Вебера (отца) я собрала уже много сказаний иностранцев, и будут деньги – буду собирать и дальше по русской истории. Грустно смотреть, как жены Павла Щеголева мигом разбазарили редкую библиотеку Павла Елисеевича.

Очень меня беспокоит, почему нет так долго писем от Г.А. Римского-Корсакова.

8 июля. Пошла сегодня после пятидневного лежания в библиотеку Союза писателей и встретила на нашем бульваре А.А. Смирнова, который предложил мне перевод писем Стендаля [253] . Очень одобрил мой перевод «Воспоминаний туриста», которые сейчас начал корректировать. Слава Богу.

Пока была в библиотеке, туда пришел Левик. Он только что вернулся из Москвы, куда отвозил свой перевод оперы Сметаны «Либуше» [254] .

Сюжет из времен язычества. Главрепертком не пропустил оперу, требовал от Левика, чтобы он «перекинул мост в современную Чехословакию при правительстве Готвальда»! Левик отказался. Он был у Юрия Александровича, видел Васю и нашел, что у него прекрасный вид.

11 июля. Левик сдавал в библиотеку воспоминания Айседоры Дункан и уговорил меня их прочесть.

Я всегда чувствовала огромную антипатию к этой женщине, а мемуары вызвали отвращение. Типичный американский nouveaurich’изм, декадентское эстетство первого пятнадцатилетия ХХ века. Афиширует свое революционерство, а всю жизнь гоняется за содержателем, за миллионером, которого бесстыдно обманывает в его же замке. Живет как содержанка, тратя безумные деньги на роскошь и причуды. Все фальшиво. Второго тома я не читала еще, вероятно, там ее подвиги в СССР. Помню, в то время ее имя было окружено малопочтенным ореолом, ходили смутные слухи о связи с Луначарским [255] , о каких-то казенных драгоценностях, бриллиантах, пьяных оргиях. Все завершилось похищением Есенина. Развратная старая баба в него влюбилась, потому что он был похож на Патрика, ее сына. Какое омерзение. Это мне рассказывала М.К. Неслуховская со слов Клюева. Ну, а уж то, что она сделала с Есениным, всем известно.

Есенин, какая глубоко трагическая судьба.

Подлая американская баба; недаром народ в Москве звал ее Дунькой Сидоровой.

Не помню, записано ли это у меня: в 1924 году, в начале осени, вероятно в августе, я была в Москве. Подымаюсь по Пречистенке, к Мертвому переулку, смотрю: толпы народа, трамваи остановились, и длинные шеренги девочек в красных туниках стройно двигаются по улице и становятся около двухэтажного особняка почти на углу Мертвого переулка. На балконе второго этажа появляется женщина также в красной тунике. Дети запевают «Интернационал», женщина в красном воздевает руки к небу и в течение всего длиннейшего гимна производит всевозможные телодвижения и патетическую жестикуляцию. Я сразу догадалась, что это Дункан, ей был подарен этот особняк для школы [256] . Ее телодвижения мне не понравились. Руки ее в локте перегибались в обратную сторону – это очень некрасиво. Тело отяжелевшее, грузное. Когда-то, году в 12-м или 10-м, я ее видела, кажется, в Мариинском театре [257] , тогда ее танцы были красивы, пластичны, легки, но и тогда, помнится, я не была в том бешеном восторге, в который приходила Соня Толстая (Дымшиц) и подобные ей.

«Интернационал» допели, Айседора скрылась, толпа стала расходиться, и я очутилась лицом к лицу с Борисом Прониным, которого не видала уже несколько лет. Мы бросились друг другу на шею.

14 июля. Заходила Аннушка и, уговаривая меня заботиться о своем здоровье, сказала: «У детей есть свои и мать и отец, нечего вам последние силы тратить, вон вы уж еле ходите, “и свинье не до поросят, когда на огонь тащат”». Замечательно.

16 июля. 14-го ездила к Тамаре Александровне Колпаковой посоветоваться насчет сердца, т. к. очень уж оно мне мешает. Она очень внимательно меня выслушала и подтвердила диагноз Сорокиной. Очень расширена аорта, пульс слабый, 66, общая депрессия и переутомление всего организма. Это мое состояние – Наташиных рук дело. Когда в 29-м году весной у меня был первый серьезный припадок, который приняли за грудную жабу, это было вызвано Юрием, принявшим меня после приезда из-за границы на рогатину. Габрилович, когда выслушал меня тогда, сказал, что такое состояние аорты могло быть вызвано или усиленными занятиями спортом, или нравственными страданиями.

Чего не могла сделать блокада, того добилась Наташа.

Я хоть и лежу, но дух у меня подбодрился. Наконец перевод принимает реальный аспект, и на днях будет заключен со мной договор на перевод двух томов писем Стендаля, благодаря тому, что вмешался А.А. Смирнов. Зашла по дороге в Литиздат к Щипунову («Искусство»), у которого так и лежит наш сборник о театре марионеток. Я как будто заинтересовала его моей статьей к двадцатипятилетию кукольных театров Ленинграда, сговорились встретиться в сентябре.