Чтение онлайн

Во всяком случае, на людях Ольга Григорьевна хорошо умела держать себя в руках.

– Три юные жизни, Ирочка, три жизни, – Гортензия Андреевна, кажется, скрипнула зубами от гнева, – две разрушенные, одна погубленная. Из-за чего, ради чего? Чтобы нельзя было спокойно сказать, что белое – это белое, а квадрат – это квадрат?

– Ну, слава богу, теперь это позади. Гласность наступила.

– Н-да? – Гортензия Андреевна покосилась на нее со странной смесью жалости и любопытства.

– Ну да, конечно. Это же гораздо легче жить, когда можешь называть вещи своими именами.

Гортензия Андреевна пожала плечами и отвернулась.

– Погодите-ка, вы что, не верите нашему новому генсеку?

– Да верю, Ирочка, верю. Отличный парень наш новый генсек, и намерения у него самые хорошие, но это, знаете ли… Как бы человек понял, что у него котел перегрелся, спустился в подвал стравить давление, уже руку к вентилю протянул, но успел только сказать «О боже мой, если мои глаза меня не обманывают, эта штука сейчас рванет!» – только уложился в пять букв и три восклицательных знака.

– Гортензия Андреевна!

Старушка хихикнула:

– Простите, Ирочка, с кем поведешься…

– Больше с этим терапевтом чаи не гоняйте, она на вас плохо влияет, – сказала Ирина строго.

– И еще один момент, Ира. Генсек – любящий муж, а народ у нас совершенно не выносит подобных персонажей. Вспомните участь Николая Второго.

– Так не за это же его расстреляли.

– В том числе и за это, уверяю вас. Любящий муж – это кто? Это демократ по определению. Я сейчас, естественно, говорю не про психопата, который тупо гордится, что у него баба красивее, чем у других, а про настоящего любящего супруга, который уважает свою жену. Сама я в этом деле теоретик, но думаю, что вы, как практик, подтвердите, что настоящее счастье в браке возможно, только если муж и жена разрешают друг другу быть самими собой, умеют договариваться и идут на взаимные уступки.

Ирина охотно подтвердила.

– Ну вот. А у нас что мужей таких днем с огнем не сыщешь, что политики такие народу на хрен не нужны. Все-все, Ирочка, не буду больше ругаться. Это инерция, – Гортензия Андреевна засмеялась, – клянусь, что ваши дети овладеют искусством материться без моей помощи.

Они как раз проходили мимо писательского поселка. Чуть вдалеке, окруженная крышами поскромнее, ибо не на самой же границе с чернью селиться великому певцу коммунизма, радовала глаз могучая черепичная крыша никитинского особняка. От этой крыши веяло не просто богатством, а чем-то сказочным, ибо раньше такие крыши Ирина видела только на страницах детских книг про Чиполлино и Пиноккио.

Стоила ли эта прекрасная крыша человеческой жизни? Вопрос риторический. Но вообще интересно, что выбрал бы Никитин, если бы его предупредили, что из-за его борьбы с инакомыслием умрет молодая беременная женщина? На то, что человек из-за него сядет в тюрьму без причины, прозаик явно был готов, но взять на себя человеческую жизнь, а по сути, две… Впрочем, совесть такой полимер, только начни тянуть, и растянется на всю галактику. Степан Андреевич человек с развитым воображением, оно ему по работе положено, так уж как-нибудь придумал себе оправдание, терзаться не стал.

– И все-таки это огромное достижение, что у нас гласность, – повторила Ирина упрямо.

Гортензия Андреевна кивнула:

– Да, это очень хорошо, даже отлично, но надолго ли?

– Так навсегда.

– О, Ирочка! Как вы еще наивны! Навсегда вообще ничего не бывает, вот помяните мое слово, совсем скоро опьянение от вседозволенности пройдет, и народ захочет твердой руки, чтобы всем показала, как надо жить, приструнила самых умных и самых наглых.

– Ну, знаете, после того, что наворотила эта твердая рука…

– А это забывается, Ирочка. Очень быстро забывается. Как и то, что Сталина хотят для соседа, а приходит он для всех.

Ирина не стала возражать и спорить. В принципе, ее немного пугало, что из всей семьи только она одна, если не считать детей, смотрит в будущее с оптимизмом. Мама с Гортензией Андреевной дамы сдержанные, не восклицают ежеминутно «куда катится мир?», но в том, что он именно катится, у них нет ни малейших сомнений. Даже Кирилл, который, казалось бы, должен быть обеими руками за новые порядки, превратившие его из простого работяги в преуспевающего кооператора, с каждым днем становится все мрачнее и мрачнее и только и думает, в какие активы перевести свои немаленькие заработки, ибо самая твердая валюта в мире, то есть червонец, скоро превратится в красивую розовую бумажку. Ладно, это его Макаров накрутил, но, с другой стороны, Федор Константинович кто угодно, только не дурак, к тому же сидит на высокой должности и знает побольше, чем их скромное семейство. И как-то он не сильно обнадежил во время последнего своего визита. Не было в голосе уверенности в торжестве наших побед и прочего такого. А самое грустное, что этот, может быть, не самый лучший, но определенно смелый и решительный человек в предчувствии беды вел себя не как буревестник, а как глупый пингвин из идиотского стишка в прозе, который после школы намертво застрял у Ирины в извилинах. Макаров прямо сказал, что надеется только уцелеть физически и сохранить нажитое, хотя бы часть. А она, простофиля, сидит, ушами хлопает и верит в перестройку. Ждет демократии, честного и эффективного труда, только откуда ему взяться, когда люди веками привыкали воровать и подхалимничать? Должно пройти время, чтобы сознание изменилось, не десять лет и даже не двадцать. «Ну да ничего, потерпим, подождем, – улыбнулась Ирина, – главное, что первый шаг на этом пути сделан, наступила гласность. Разрешили наконец лопату называть лопатой, а это не просто тявканье, как хотят представить некоторые ретрограды, мол, цепь осталась как была, в миске корма в три раза меньше, зато лаять дают сколько угодно. Нет, когда человек может свободно отрефлексировать реальность, не думая, совпадает ли она с указаниями партии и правительства, это залог успеха всего остального. И еще момент, частный, но важный: с гласностью исчезнет институт доносов, явление вроде бы не смертельное, но нездоровое, как экзема. Какой смысл нашептывать товарищу майору, что твой конкурент на должность не любит советскую власть, когда конкурент об этом говорит совершенно открыто? Заодно и с сознательных и неравнодушных граждан, которые сообщают в милицию о настоящих преступлениях, будет снято клеймо доносчика и стукача…»

Тут Иринины пустопорожние размышления были прерваны такой блестящей догадкой, что она остановилась и схватила Гортензию Андреевну за руку:

– Стойте-стойте! А откуда мы знаем, что рассказы Тимура публиковались в Америке?

Гортензия Андреевна взглянула на нее с тревогой:

– Как откуда, Ирочка? Из приговора суда.

– Хорошо, а суд откуда? Из вонючих фотокопий, там, насколько я поняла, в качестве доказательств не был представлен даже подлинник журнала, не говоря уже о показаниях его сотрудников. Защита оспаривала тот факт, что именно подсудимый посылал рукописи в этот журнал, но не факт публикации как таковой. Это в суде было принято за данность, за аксиому, между тем вполне могло оказаться фальшивкой, состряпанной сотрудниками КГБ.

– Ну а что тогда так мелко? – усмехнулась Гортензия Андреевна. – Почему не в каком-нибудь солидном журнале?

– Действительно, уж врать так врать. Но с другой стороны, существует не нулевая вероятность, что настоящий номер солидного журнала циркулирует по нашу сторону железного занавеса, и тогда защита в две секунды доказывает, что дело сфабриковано, а эмигрантская газетенка кому нужна что там что тут?

– Это верно. Знаете, Ирочка, у нас учитель географии ходит в библиотеку Академии наук, оказывается, они там выписывают все серьезные иностранные журналы, так вот он читает новинки, выбирает интересные статьи, переводит и отправляет в «Юный натуралист» и другие наши издания.

– Ну вот. Если бы Тимуру приписали публикацию в «National geographic»…

– Там-то с какой стати?

– Я просто не знаю других солидных зарубежных изданий, – отмахнулись Ирина, – короче, тогда для оправдания адвокату всего лишь разок в библиотеку сходить, поэтому выбрали журнальчик, который, не исключаю, может, и в природе-то не существует. А если мы вспомним, что возле Тимура и Киры постоянно терся Слава Кунгуров, открыто признававшийся в том, что его завербовал КГБ, то теория обретает плоть, согласитесь, Гортензия Андреевна.

Старушка фыркнула:

– Так-таки и признавался? Умный ход! С человеком, про которого ты все знаешь и ни в чем не подозреваешь, будешь откровеннее, чем с другими, даже на подсознательном уровне.

– Вот именно. И что-то мне кажется, что он доносил не только то, о чем они с Кирой договаривались…

Гортензия Андреевна рассмеялась:

– Само собой, Ирочка! В КГБ тоже не дураки сидят… Впрочем, дураки тоже, но они не вчера первый день на работу пришли, и кого-кого, а таких честных стукачей в своей жизни повидали. Молодой человек глубоко ошибался, если думал, что его первого в мире посетила гениальная идея работать на два фронта. Таких быстро вычисляют и серьезно наказывают, так что если юноша до сих пор не заехал в колонию или как минимум за сто первый километр, то можете не сомневаться, он стучит на совесть.