Чтение онлайн

Ирина встрепенулась и почувствовала, как рядом с ней Гортензия Андреевна сделала стойку, как охотничья собака.

– Какого еще скандала с Лелечкой Григорьевной? – спросила она строго.

– Ой, это был такой случай неприятный, – рентген-лаборант поморщилась, – ей-богу, вспоминать не хочется.

– Что же, Ольга Григорьевна обидела вас? – не отставала Гортензия Андреевна. – Странно, по рассказам Тимура, у меня создалось о ней впечатление как о строгой, но весьма сдержанной и вежливой барышне, которая не ввязывается в склоки.

– Да к ней как раз претензий нет, наоборот!

Горько вздохнув, лаборант стала перебирать конверты со снимками в специальном шкафу с узкими вертикальными полками.

– Наоборот, это я ее обидела… Сказала в сердцах, что она сама украла снимки для своей дурацкой науки, а на меня сваливает. Главное, сразу поняла, что сгоряча рявкнула, ну, думаю, ладно, хоть и не права, а не стану за ней бегать. Пусть она и врач, а я зато в два раза старше, унижаться не буду. Да и Лелечка не злопамятная, сегодня остынет, а завтра встретимся как ни в чем не бывало. Ну а если будет она еще дуться, то так и быть, извинюсь, – лаборант тряхнула головой, будто отгоняя грустные мысли, – а до завтра она не дожила… Вот ваш снимок, Гортензия Андреевна, пожалуйста. Видите, в наш конверт кладу справочку из вашей школы, и еще попрошу вас вот в этом журнальчике расписаться, что пленка получена. Теперь ясно, где ваш снимок искать, если он вдруг кому-нибудь понадобится.

Гортензия Андреевна покорно поставила свой четкий учительский росчерк там, куда указывал палец лаборант.

– Так и не удалось вам помириться? – спросила она с сочувствием.

– Ой, не говорите! Главное, она столько для меня сделала хорошего! Внуку аппендицит вырезала так, что шва не видно, мужа наблюдала с диабетической стопой, в общем, я от Ольги Григорьевны видела одно только добро, – лаборант нахмурилась так, будто хотела заплакать, – и нет бы мне вспомнить об этом до того, как я ей нагрубила… Или хоть сразу после, но мне вдруг захотелось свое достоинство показать. Думала, впереди вся жизнь, чтобы помириться, а оно вон как. Ну да ладно, что я… Вам неинтересно.

– Что вы, Нина Васильевна! – вкрадчиво начала Гортензия Андреевна, спрятав свою пленку в ридикюль. – А из-за чего все началось-то?

Нина Васильевна, видно, давно искала, с кем поделиться наболевшим, потому что второй раз ее просить не пришлось. Итак, в субботу в приемный покой доставили Никитина с товарищем после ДТП. Нечаянно заполучив столь именитых пациентов (фронтовой друг Степана Андреевича занимал какую-то крупную партийную должность в Минске), больница встала на уши. После того, как Ольга Григорьевна оказала пострадавшим всю необходимую помощь, из дома прискакали главврач с начмедом и стали водить хороводы вокруг великого писателя и его друга. Ситуация была напряженная и требовала взвешенного решения – или оставить высокопоставленных больных у себя и в итоге принимать не только словесную благодарность за блестящее лечение, или отправить в стационар для избранных и остаться с носом, но, с другой стороны, и не отвечать, если вдруг что-то пойдет не так. Колебания были мучительными, но в воскресенье утром Никитин с другом избавили медиков от необходимости принимать решение, отказавшись от стационарного лечения. Никитин вполне мог по состоянию лечиться в поликлинике, а его приятель нуждался в медицинском наблюдении, но очень торопился домой в Минск, где его ждала больная жена, которую нельзя было надолго оставлять одну.

Степан Андреевич обещал, что товарища на служебной машине бережно, как кислое молоко, отвезет его собственный шофер, а лучшие больницы Минска уже застыли в ожидании великого пациента, в итоге главврач с начмедом, кратко обрисовав друзьям возможные ужасные перспективы отказа от лечения, дали им рекомендации и отпустили восвояси, мысленно перекрестившись и вспомнив про бабу и воз.

Утром понедельника в приемный покой позвонил лично Никитин (как великий писатель, он обладал такой неслыханной роскошью, как личный телефон на даче) и сообщил, что все в порядке, друг доехал и чувствует себя хорошо, а сам он и вовсе почти забыл, что пострадал в дорожном происшествии. На том бы все и кончилось, но Ольга Григорьевна спустилась в рентгеновский кабинет вместе с заведующим хирургическим отделением, чтобы обсудить рентгеновский снимок друга Никитина, который показался ей необычайно интересным. К всеобщему удивлению, снимка в общей куче рентгенограмм, сделанных в течение выходных дней и ожидающих описания от рентгенолога, не нашлось. Посмотрели еще раз, поискали по углам, заглянули в каждую щель, куда он мог бы завалиться, – пусто. Вскоре к поискам подключилась заведующая рентгеновским отделением, женщина строгая и педантичная. Сам снимок ее мало интересовал, тем более что пациент уже покинул больницу, но важно было не создавать прецедент, ибо известно, что стоит один раз спустить с рук нарушение, как оно тут же становится правилом и нормой жизни. Со снимками и так бардак, особо любопытные врачи забирают их к себе в ординаторские, любуются там, как на картины в Эрмитаже, а после выписки больного забывают сдавать в архив, приходится бегать за ними и изымать, а это вообще-то ни в чьи обязанности не входит. Заведующий хирургией возразил, что очень даже входит, ибо снимки делаются для врачей, а не для галочки. В общем, слово за слово, и обстановка накалилась. Ольга Григорьевна уже и сама не рада была, что заинтересовалась этим необычным случаем, сидела бы тихо, никто б и не вспомнил о пропавшем снимке, а так разразился крупный скандал на уровне заведующих, которые сначала полаялись между собой, но быстро объединились и покатили баллон на бедную старшую лаборантку, что не может организовать учет снимков. Тут-то Нина Васильевна в сердцах и высказала, что во всем виновата Ольга Григорьевна, и заведующие переключились на нее. Припомнили, что она действительно свистнула несколько интересных рентгенограмм для своей кафедры, но вспомнили, что у бедной женщины только что посадили мужа, и не стали сильно ее ругать.

– Нехорошо я тогда поступила, – вздохнула лаборант, – а не исправить уже, не замолить.

– А что за снимок был, не помните? Почему он так заинтересовал Ольгу Григорьевну? – спросила Ирина, всегда терявшаяся, когда кто-то при ней начинал изливать душу. В самом деле, чем тут ободришь, как утешишь? Да и способности отпускать грехи у нее нет…

Нина Васильевна нахмурилась, припоминая:

– Вроде бы череп и нижняя челюсть… Что-то с зубами связанное.

– И что, Ольга Григорьевна сомневалась, что поставила правильный диагноз?

Лаборант засмеялась:

– О, нет! Это точно нет! Если бы Лелечка Григорьевна сомневалась, то она бы сразу консилиум собрала, всех заведующих выдернула из дому. В этом отношении она была очень щепетильная. Нет, там речь шла просто о какой-то интересной особенности. Знаете, у нас есть такое понятие «случайная находка». Это когда человек живет себе спокойно, и вдруг у него при плановом рентгеновском исследовании обнаруживается, допустим, лишнее ребро, или удвоение почки, или декстрокардия, например…

– Что? – хором спросили Ирина с Гортензией Андреевной.

– Сердце справа. Ну то есть что-то такое, что не является стандартной нормой, но при этом никак себя не проявляет и жить не мешает. Вот у друга нашего Никитина Лелечка как раз и обнаружила такую случайную находку, только я уж не помню, конкретно что. Но раз она хотела этот снимок у себя на кафедре показать, значит, что-то по-настоящему редкое.

– А вас вообще тогда не удивило ее поведение? – спросила Гортензия Андреевна. – У женщины арестовали мужа по достаточно серьезному обвинению… Любимый человек в опасности, ее собственное будущее тоже под угрозой, потому что жену антисоветчика в аспирантуре держать не факт что захотят, в общем, положение крайне неопределенное, а она рентгеном интересуется как ни в чем не бывало. Не показалось ли вам это странным?

Нина Васильевна убрала в угол небольшую приставную лестницу и вышла в коридор, намекая, что аудиенция подходит к концу.

– Леля была очень волевая женщина, – сказала она тихо, – считала, можешь – делай, не можешь – береги силы для того, что можешь. И вообще, скажу я вам, мы всем коллективом не сомневались ни секунды, что произошла какая-то путаница и Тимура скоро выпустят. Это ж наш Тимур, лучший фельдшер! Он и выйти, и подменить, и трудный вызов всегда был взять на себя готов, за больного до последнего бился, какой из него антисоветчик, смех один! Без него все бабки с давлением в городе осиротели! Мы сразу коллективное письмо написали, чтобы его выпустили под подписку, скорая отдельно добавила, что берет его на поруки… – Нина Васильевна с лязгом провернула ключ в замке и засмеялась. – Обещала столько смен дать, что ему дышать некогда будет, не то что думать о свержении социалистического строя. Мы все были уверены, что его со дня на день освободят, а там дело потихонечку-полегонечку сойдет на нет. Все-таки нам казалось, сталинские времена давно позади, а оно вон как вышло.

– Ну, слава богу, все позади, – заметила Гортензия Андреевна.

Нина Васильевна взглянула на нее недобро:

– Чего тут славить? Мужик самые золотые годы жизни потерял из-за какой-то ерунды! Да что там годы, я уверена, Леля бы жива осталась, будь Тимур в тот день дома, а не в СИЗО.

– Почему вы так решили?

– Видите ли, у них обоих было чутье на чужую боль. Так пара подобралась… Тимур на вызовах с порога определял, кто здоровый, кто больной, уж на родную жену обратил бы внимание. Сказал бы, останься дома, полежи, вызови врача… Леля, ясно дело, взбрыкнула бы, как это, врач врача вызывает, глупость несусветная, но послушалась бы в итоге, ведь ей тогда не только о себе одной надо было думать, но и о маленьком.

– То есть Тимур должен был заметить то, что не заметила целая больница? – вдруг перебила Гортензия Андреевна. – Как я понимаю, свой последний день Ольга Григорьевна провела не в пустыне, а на глазах у компетентных докторов. Неужели никто не заметил ее недомогания?

– Может, и заметили, но списали на тревогу за мужа. Она в душу-то к себе лезть не больно позволяла.

На сем Гортензия Андреевна простилась с Ниной Васильевной, напоследок бурно поблагодарив за снимок. Ирина последовала за ней на улицу, жмурясь от яркого солнца после полумрака рентгеновского отделения.