Чтение онлайн

– Да, извини, – Тимур зачем-то взял Киру за руку, – извини.

Кира потянулась, не вставая со скамейки, изящно, как это делают кошки, сначала вытягивая задние лапы, потом передние и подрагивая хвостом.

– До утра бы продержаться, вызовов полно, – вздохнула она, – а вообще, Тим, не жалей меня. Мне нравится шоферить сутки через трое.

– Через трое? – встрепенулся Тимур. – Красиво жить не запретишь.

– Это я образно. Обычно через двое получается, а летом так и сутки через сутки. Но в общем хорошо, двадцать четыре часа оттарабанила и свободна. И голова не болит, а вдруг ты случайно написала лютую антисоветчину под видом невинного отчета о сельскохозяйственной выставке. Нет, Тим, я не хорохорюсь, мне действительно нравится, как я живу. Вообще должна тебе сказать, что жизнь становится гораздо легче, когда избавляешься от хлопотной необходимости утирать людям нос.

– В смысле? – не понял Тимур.

– В смысле доказывать, что ты лучше всех. Жизнь только тогда имеет смысл, когда у тебя больше, чем у других. Лучше должность, лучше муж, больше всякого добра… Только угли чужой зависти тебя и согревают, – Кира протяжно вздохнула.

– Да ну, не наговаривай на себя, ты никогда не была чванливой.

– Может, и нет, но такие были правила игры.

Тимур не стал спорить.

Вдруг перед внутренним взором возникла неожиданно яркая картинка из прошлого, момент, о котором он думал, что напрочь забыл.

– Слушай, Кир, а как твоя мама? – спросил он.

– Мама? – Кира пожала плечами. – Говорит, что счастлива. Работает в поликлинике, встречается с ухогорлоносом, прикинь?

Тимур улыбнулся:

– С лором правильно говорить.

– Не, мне приятнее думать, что у меня будет папа-ухогорлонос. Почти как в сказке.

– Ну дай бог… А я помню, как она на суде нас голубцами кормила. Я думал, она меня убьет, что я вовлек ее доченьку в международный скандал и разрушил всю ее семью, а она кормила. Знаешь, Кир…

Тимур хотел сказать, что, может быть, остался жив и не сошел с ума только благодаря этим голубцам. Лели не стало, отец отрекся, и в те тяжелые дни он действительно чувствовал себя предателем и не очень хотел жить никому не нужным.

– Что, Тимур?

– Да нет, ничего… Передашь маме от меня привет?

– Конечно. А ты сам как? Поешь, пишешь?

Тимур покачал головой:

– Так, для себя только.

– А не хочешь послать куда-нибудь, например в «Огонек»? Они там сейчас любят пострадавших от советской власти.

– Ну так-то мы с тобой не от власти пострадали.

– Да? А от чего?

– От тупости и подлости.

– Ладно, не буду спорить, – отмахнулась Кира, – главное, что сейчас твоя биография может на тебя очень здорово сработать. Лови момент.

Тимур покачал головой:

– Я бы с удовольствием, но нечем пока порадовать человечество. Даже странно, был молодой, неопытный, так оно рекой лилось, рука к перу, перо к бумаге. А сейчас, как говорится, жизнь прохавал, столько всего повидал, садись да записывай, а не идет.

– Значит, ты переходишь на новый этап своего творчества, – сказала Кира со знанием дела.

– Да?

– Конечно. Ты окукливаешься.

Тимур засмеялся.

– Окукливаешься-окукливаешься, Тим. Просто подожди немного, и станешь бабочкой.

– Приятная перспектива, только у меня на работе столько писанины, что сам вид ручки и бумажки навевает глубокую тоску.

– Хочешь, я тебе пишущую машинку подарю?

– Спасибо, но это неудобно.

– Не знаю, как тебе, а у нас место на антресолях освободится, очень удобно. Серьезно, Тим, валяется без дела бандура, кстати, старинная, черная такая, с круглыми кнопочками. Будешь тюкать, как Хемингуэй.

– Ах, Кира, не машинка делает Хемингуэя.

– А свитер и борода, – фыркнула она, – это всем известно. И тем не менее правильно оборудованное рабочее место – залог успеха.

Кира прищурилась и, приложив ладонь козырьком ко лбу, стала всматриваться в тень под пандусом.

– О, моих наконец отпустили, – она вскочила со скамейки, – побегу.

Тимур поднялся проводить ее, но Кира с неженской силой нажала на его плечо.

– Сиди-сиди, отдыхай. А за машинкой, серьезно, заходи. В любое время. Если меня вдруг не будет, мама тебе отдаст.

– А…

– У Гортензии Андреевны спроси, – засмеялась Кира, – побегу, а то неудобно.

Тимур смотрел ей вслед, как она легко бежит к машине, как резко, по-мальчишески вспрыгивает в кабину скорой. Почему-то стало досадно, что она не обернулась, не помахала ему на прощание.

Пришел водитель, довольный, сытый, с большим промасленным кульком, который вручил Тимуру с грозным указанием «чтобы ел тут».

Тимур покорно глотал горячее тесто, выгнувшись, как кот, чтобы не заляпать сахарной пудрой и маслом любимый халат, который точно можно было не стирать еще пару смен.

– В следующий раз лучше в Военно-медицинскую академию поедем, – сказал водитель, – там в одной забегаловке сосиски в тесте просто чумовые.

– А на Поклонной горе вообще шаром кати. Ни одной кафешки. – Тимур выбросил пакет из-под пышек в урну возле скамейки и за неимением лучшего вытер руки о молодую травку на газоне, – и в принципе район депрессивный, у меня там сразу настроение портится.

В машине Тимур улегся на носилки, подложив под голову скатанное одеяло, и задумался о Кире. Когда-то, в прежние, до-Лелины, времена эта девушка очень нравилась ему. Он знал, что она дочка какого-то небожителя, чью должность даже неудобно вслух произнести, но Кира держалась так просто, что Тимур быстро забыл об этом немаловажном обстоятельстве. Ему было приятно и посмотреть на девушку, и поговорить, а самое главное, она была не сумасшедшая в последней стадии метафизической интоксикации, коими полнилась тусовка, а простая веселая девчонка, которой интересно жить. Как и он был простой веселый парень и, глядя на Киру, думал, что у них может получиться что-то веселое и радостное. Однажды, когда они были у Славика Кунгурова, все сошлось очень удачно. Светлые апрельские сумерки, сухое вино, диван… Кира, пахнущая фиалками… На миг ему тогда показалось, что между ними все понятно и выяснено, он без лишних слов привлек девушку к себе, обнял, чувствуя ладонями трогательный девичий позвоночник, осторожно поцеловал в губы. Кира ответила ему просто, доверчиво и неумело, обняла порывисто, и это заставило его остановиться. Тимур понял, что у нее, наверное, ни с кем еще ничего не было, многих вещей она просто не знает, и он не захотел, чтобы о том, как мир грязен и жесток, она узнала именно от него.

К счастью, вернулись ребята, ходившие за добавкой в винный магазин, и Тимур быстро затерялся в оживившейся пьянке, но надолго сохранил в памяти этот приятный, но почему-то немного щемящий момент.

Потом появилась Леля, и все остальное забылось, точнее, перестало иметь значение.

Он не вспоминал о Кире, пока на них не завели дело. Тогда порой вскипала со дна души досада на девушку или даже злость, но быстро испарялась. Он знал, что Кира сознательно не причинила бы ему зла.

…Наверное, он все-таки задремал в дороге, потому что внезапно ощутил вкус того давнего поцелуя и почувствовал себя прежним, молодым, сильным, наивным и полным надежд.

Пока была в городе, Ирина боялась совместной жизни с мамой, но сейчас неожиданно для самой себя обнаружила, что ценит их совместные хлопотливые дни и спокойные вечера. Только теперь, на четвертом десятке, сама давно став матерью, она начала видеть в маме не суровую карающую сущность, а человека, такую же женщину, как она сама. Женщину, чья жизнь прошла под лозунгом «что люди скажут» и в ужасе от перспективы, если они скажут что-нибудь не то. Горько было думать, что мама так жестко ломала их с сестрой не под себя, а под этих мифических людей, которые «скажут», потому что для нее человек был всего лишь суммой отражений в чужих глазах, а сам по себе совершенно терялся, что если бы мама не боялась так панически людской молвы, то была бы самой доброй и ласковой матерью. Это сознание вызывало в душе терпкую грусть, но заставляло ценить то, что есть сейчас, радоваться взаимопониманию, которое у них с мамой пусть поздно, но наладилось.