Чтение онлайн

С удивлением первооткрывателя Ирина выясняла, что мама ее умный, намного умнее среднего, человек, что о многих вещах судит так же, как сама Ирина, и что ей в жизни тоже приходилось принимать трудные решения. Особенно изумляло Ирину отношение мамы к Тимуру. Она была уверена, что мама станет жестоко третировать диссидента и предателя и уж точно примет сторону Никитина и Натальи Борисовны, а вышло все наоборот. «Лишнее подтверждение, что нельзя судить за других, – вздыхала Ирина, – зачастую человек сам не знает, как он поступит, так ты за него тем более не знаешь. Не думала я, что Наталья Борисовна останется без пятой колонны в лице мамы, но соседке это, похоже, не мешает. Таскается к нам, как к себе домой, а Валерий Алексеевич у нас так прямо прописался. Я бы насторожилась, если бы Кирилл целыми днями с соседкой в шахматы гонял, а ей, похоже, наплевать. Есть муж, нет ли, главное – рукописи великого Никитина и навоз для рассады».

Самое удивительное, что соседка не встала грудью на защиту своего кумира. Пару раз вякнула, что время было другое, якобы тогда порядочный человек просто не мог поступить иначе, своей активной деятельностью Степан Андреевич на примере Тимура уберег тысячи молодых людей от опрометчивых шагов и уголовных дел, что холодная война была в самом разгаре, и в ожесточенном противостоянии двух систем нельзя было давать врагам оружия, даже такого слабого, как литературные экзерсисы фельдшера скорой помощи, но, не найдя своим тезисам никакой поддержки, быстро сменила тактику и призналась, что лично она всегда была против и в разговорах с глазу на глаз даже уговаривала патрона не лезть в это дело, только он ее не слушал, а публично выступить против человека, которому верой и правдой служила двадцать лет, Наталья Борисовна считала предательством.

Выслушав эти тирады с милой улыбкой, мама позже, за вечерним чаем, призналась Ирине с Тимуром, что ее тошнит от этой приспособленки, но добрососедские отношения прежде всего. Мало ли что может произойти, а здесь, вдали от цивилизации, спасет только взаимовыручка.

Ирина в целом смотрела на мир еще проще. Пока Наталья Борисовна не учит ее жить, сама пусть живет как хочет. Если уж на то пошло, то лично Ирине обижаться на соседку было не за что, а благодарить как раз очень даже было за что. В прошлые годы, когда Ирина оставалась на даче одна с Егором и Володей, соседка проведывала ее, предлагала помощь, пусть в своей суматошной манере, но в принципе тактично и ненавязчиво. Ирина не пользовалась, но всегда знала, что в случае необходимости может обратиться к Наталье Борисовне. Иногда они вместе, Ирина – уложив детей, соседка – вскопав грядки и клумбы, садились вечерком выпить чаю на веранде. Ирина заваривала, Наталья Борисовна приносила какую-нибудь вкусноту, каковую ей удавалось приготовить в дачных условиях на электроплитке. Иногда это был хворост, иногда вкуснейшее сметанное желе, рецепт которого Наталья Борисовна хранила в глубоком секрете, а порой просто кусок копченой колбасы из писательского спецраспределителя.

Уставшие от дневных трудов, они неспешно чаевничали, а когда разговор заходил о книгах, Наталья Борисовна увлекалась, и вместо экзальтированной дамочки вдруг возникал умный и эрудированный специалист, искренне любящий и понимающий свое дело.

Что еще импонировало Ирине в соседке, так это что она никогда не ударялась в воспоминания о своих великих достижениях и головокружительных успехах у мужчин, как делают многие пожилые женщины. Наоборот, когда Ирина, желая быть вежливой, интересовалась ее биографией, Наталья Борисовна отвечала сдержанно, как в отделе кадров. Во время войны она была на оккупированной территории и, видно, такого там натерпелась, что не хотела вспоминать. Не исключено, что отчасти ее преданность Степану Андреевичу объяснялась именно тем, что он не побоялся взять ее к себе в редакторы, несмотря на такое пятно в биографии. До недавнего времени отношение к тем, кто во время войны жил под немцами, было у властей очень настороженным, так что Никитин проявил недюжинную гражданскую смелость, работая с Натальей Борисовной. Вот так, по одному поступку судишь человека, вроде все ясно – подлец и негодяй, а присмотришься повнимательнее, узнаешь поближе, и тает твое поспешное суждение. И не знаешь, как относиться к человеку, то ли темную сторону не замечать, то ли светлую, а во всей полноте его принимать тяжело.

Ирина для себя решила, что, пока в декрете, никого судить не станет и будет мила и приветлива со всеми, кто не сделал ничего плохого лично ей. То есть со всеми, потому что в обозримом пространстве врагов у нее не наблюдалось. И это было очень хорошо.

Гортензия Андреевна приехала в пятницу вечером, немного смущенная и сердитая. Оказалось, что школьный врач не удовлетворилась бумажкой со штампом о флюорографии, а потребовала предъявить снимок.

– Вот Слава Израилевна, вот Шерлок Холмс, – возмущалась Гортензия Андреевна, – с лупой разглядывала! Главное, знает меня уже пятьдесят лет, пятьдесят флюорографий нормально было, а на пятьдесят первой началось! Почему я не пошла в районную поликлинику, а сделала черт знает где? Это подозрительно! Выставила меня каким-то профессором Мориарти от туберкулеза, доказывай теперь!

Сердясь, старушка резкими движениями вытаскивала из рюкзака разные деликатесы, в том числе любимый Володин ананас, который он называл «шишка».

– Гортензия Андреевна, ну зачем вы тратитесь, – упрекнула мама, – и возите тяжести такие.

– Пока могу себе позволить и то и другое, – отрезала старушка, – вот одряхлею, выйду на пенсию, еще вспомните нынешние времена, попросите, Гортензия Андреевна, дорогая, привези нам ананасов, а все… Ни сил, ни денег.

Она картинно развела руками и засмеялась.

Тимур, к сожалению, был на сутках, спросить о том, как работает больница в субботу, короткий там день или выходной, оказалось не у кого, и Гортензия Андреевна решила ехать завтра наугад, с самого утра.

Мама неожиданно предложила Ирине прокатиться вместе с ней.

– Проветрись, дочка, отвлекись, – улыбнулась она.

– Я бы с удовольствием, но как ты останешься с двумя детьми? – спросила Ирина осторожно.

– Ничего, справлюсь, а там Кирилл с Егоркой подтянутся, помогут.

Так же осторожно Ирина сказала, что поедет, все еще ожидая какого-нибудь резкого поворота, но его не последовало. Все это было приятно, но странно. Раньше, особенно с Егором, мама только и следила, чтобы Ирина не расслаблялась слишком сильно. Пару раз попросив маму посидеть с ребенком, Ирина услышала в ответ суровую отповедь и дальше предпочитала справляться сама, но мама все равно приходила, только не для того, чтобы ей помочь, а как ревизор и аудитор, бдительно подсчитывающий каждую лишнюю минутку отдыха. Купила готовое яблочное пюре, а не сделала сама? Погладила пеленки с одной стороны, а не с двух? Не вымыла пол? О, лентяйка, лентяйка, тебе декрет дан не на диване валяться, а ухаживать за ребенком и вести дом, чтобы не стыдно было перед людьми!

А сейчас вдруг отпускает… И самое удивительное не в том даже, что соглашается остаться одна с внуками, а что в принципе признает сам факт, что матери иногда нужно отдохнуть от детей.

Естественно, условные рефлексы не исчезают по щелчку пальца, поэтому Ирина в полной мере ощутила себя негодяйкой и ужасной матерью, но все же, покормив Женю, в семь утра села на велосипед и вместе с Гортензией Андреевной покатила в больницу.

Рентгеновское отделение располагалось в цокольном этаже главного здания, и после теплого солнечного утра там показалось особенно сумрачно и прохладно. Узкие окна под самым потолком давали мало света, тем удивительнее было наблюдать пышный рост кактусов и других кабинетных растений. В самом темном углу холла цвела такая мощная монстера, какие, наверное, не всегда встречаются в дикой природе Амазонки или где они там растут. Рядом огромные толстянки полностью оправдывали свое название, и от этого буйного торжества природы Ирине сделалось немного не по себе.

Как часто бывает в жизни, им с Гортензией Андреевной одновременно повезло и не повезло. Суббота в этой больнице была выходным днем, но в рентген-кабинете дежурила старший лаборант, которая любезно согласилась выдать старушке искомый снимок.

Лаборант была приземистой женщиной средних лет, с короткой стрижкой, в пуховом платке поверх халата. Позвякивая внушительной связкой ключей, она повела их в рентгеновский архив.

– А бумажка у вас какая-нибудь есть? – спохватилась она, с лязгом открывая железную дверь архива.

– А как же! Вот, извольте, – знаменитый черный ридикюль Гортензии Андреевны клацнул замочком, и на свет появился узкий зеленоватый листок с фиолетовой печатью, – официальный запрос из медкабинета школы, как говорится, опись, протокол, отпечатки пальцев.

Лаборант вздохнула:

– Вы только не подумайте, что я придираюсь, но порядок есть порядок. Так-то эти снимки сто лет никому не нужны, но если вдруг понадобится какой, то по закону подлости именно тот, что потерялся, или так отдали, по дружбе. Я бы рада просто так помочь, без всей этой дурацкой бюрократии, но после того скандала с Лелечкой Григорьевной зареклась. Знаете, не хочешь себе зла, не делай другим добра.