Чтение онлайн

— Но что гласит новый кодекс?

— Что все законы должны быть записаны и опубликованы. То есть никаких тайных правил. Простые обычаи не имеют юридической силы, сколь бы древними они ни были, если только они не включены в кодекс и не опубликованы, в отличие от нашего английского «общего права», которое может быть весьма туманным. Никаких особых исключений или привилегий ни для кого, кем бы он ни был. Закон считает всех мужчин равными.

— Только мужчин.

— Боюсь, что так. Бонапарт не в восторге от прав женщин.

— Я совсем не удивлена.

— Нам бы здесь такое же. Согласованный кодекс, который каждый может прочесть. Просто, но гениально. Бонапарт, пожалуй, лучшее, что когда-либо случалось с Францией.

— Говори потише! Здесь есть люди, которые за такие слова велели бы тебя выпороть.

— Прости.

— Знаешь, Спейд, тебе действительно стоит стать олдерменом. Люди уже об этом говорят. У тебя теперь большое предприятие, одно из самых важных в городе, и ты хорошо осведомлен. Ты был бы ценным приобретением для городского совета.

Эта мысль, казалось, витала в воздухе, но Спейд сделал вид, что удивлен.

— Вы очень добры.

— Я отошла от дел и не хочу долго оставаться олдерменом. Я бы хотела выдвинуть твою кандидатуру на свое место. Я знаю, что ты на стороне рабочих, но ты всегда разумен, и думаю, тебя примут как справедливого человека. Что скажешь на это предложение?

Теоретически олдерменов избирали, но на практике обычно выдвигался только один кандидат, так что в голосовании не было нужды. Таким образом, совет представлял собой самовоспроизводящуюся олигархию, что Спейд не одобрял. Но если он хотел что-то изменить в существующем порядке, ему нужно было стать своим.

— Я был бы очень рад служить обществу, — сказал он.

Она встала.

— Я поговорю с другими олдерменами, посмотрю, смогу ли заручиться поддержкой.

— Спасибо, — сказал он. — Удачи.

Он вернулся к своей газете, но обдумывал ее слова. Большинство олдерменов были консерваторами, но не все: были и либералы, и методисты. Он бы укрепил группу реформаторов. Это была захватывающая перспектива.

Его мысли снова были прерваны, на этот раз Роджером Риддиком, вернувшимся из своих путешествий.

— Надеюсь, я не мешаю вашему обеду, — сказал Роджер.

— Вовсе нет. Я уже закончил. Рад тебя видеть.

— Здорово вернуться.

— У тебя вид человека, у которого что-то на уме.

Роджер рассмеялся.

— Ты прав. Я хотел бы тебе кое-что показать. Уделишь мне время?

— Хорошо.

Спейд оплатил счет. Они вместе вышли из кофейни, прошли по Мейн-стрит, затем свернули в переулок, где Роджер остановился перед большим домом.

— Разве это не дом твоего брата Уилла? — спросил Спейд.

— Он самый, — ответил Роджер и открыл входную дверь ключом.

В холле было тихо и пыльно. Спейду показалось, что здание пустует. Роджер открыл дверь в небольшую комнату, которая могла быть кабинетом или комнатой для завтраков. Мебели не было.

Недоумение Спейда росло, пока они обходили дом. Большей части мебели не было, включая картины, об отсутствии которых свидетельствовали прямоугольные пятна на стенах, где обои не выцвели под ними. Не дворец, конечно, но просторный семейный дом. Он нуждался в хорошей уборке.

— Что случилось? — спросил Спейд.

— Когда мой брат отвечал за закупки для ополчения Ширинга, он пользовался своим положением, чтобы делать деньги способами, которых я не понимаю.

Это было лукавством. Роджер прекрасно понимал, что натворил Уилл. Однако признавать свою осведомленность о преступной коррупции было бы неразумно. Роджер просто проявлял осторожность.

— Думаю, я понимаю, о чем ты, — сказал Спейд.

— После того как его обязанности изменились, ему следовало бы сократить расходы, но он этого не сделал. Он щедро тратился на скаковых лошадей, дорогих женщин, пышные приемы и азартные игры. В конце концов, ему начали отказывать в кредите. Он уже продал всю свою мебель и картины, а теперь ему нужно продать этот дом.

— И ты показал мне этот дом, потому что…

— Ты теперь один из самых богатых суконщиков в городе. Я слышал, тебя могут сделать олдерменом. Некоторые думают, что ты вот-вот женишься на вдове епископа. А живешь в паре комнат в мастерской на задворках лавки своей сестры. Пора бы тебе обзавестись домом, Спейд.

— Да, — сказал Спейд. — Полагаю, пора.

*

Эймос любил театр. Он считал его одним из величайших изобретений человечества, наравне с прялкой «Дженни». Он ходил на балеты, пантомимы, оперы и акробатические представления, но больше всего ему нравилась драма. Современные пьесы обычно были комедийными, но он был поклонником Шекспира с тех пор, как десять лет назад увидел «Венецианского купца».

Он пошел в Кингсбриджский театр на «Она унижается, чтобы победить». Это была романтическая комедия, и он вместе со всеми хохотал над постоянными недоразумениями. Актриса, игравшая мисс Хардкасл, была хороша собой и очень сексуальна в роли мнимой служанки.

В антракте он столкнулся с Джейн, которая выглядела восхитительно и светилась румянцем. Прошло две недели с тех пор, как она разделась в гостиной его дома, и за это время он ее не видел и не разговаривал с ней. Возможно, потому, что военные учения закончились и ее муж вернулся домой. Или, возможно, то, что произошло две недели назад, было разовым событием, которому не суждено повториться.

Он надеялся, что второе объяснение было верным. Ему было бы жаль, но он испытал бы облегчение. Он избежал бы титанической борьбы между своим желанием и своей совестью. Он мог бы принять милостивое прощение Бога и вести дальше безупречную жизнь.

Говорить с ней об этом на людях было невозможно, поэтому он спросил ее о братьях.

— Они такие скучные, — сказала она. — Оба стали методистскими пасторами, один в Манчестере, а другой, не поверишь, в Эдинбурге. — Она говорила так, словно Шотландия была так же далеко, как Австралия.

Эймос не понимал, что такого скучного в выборе ее братьев. Они оба получили образование, затем переехали в оживленные города и занялись интересной работой. Ему это показалось лучше, чем выходить замуж за деньги и титул, как это сделала Джейн. Однако он этого не сказал.

После спектакля она попросила его проводить ее домой.

— Разве виконт Нортвуд не с вами? — спросил он.

— Он на заседании парламента в Лондоне.

Значит, она снова была одна. Эймос этого не знал. Если бы знал, он, возможно, избегал бы ее. А может, и нет.