Чтение онлайн

– Так, давайте-ка по порядку, - выслушав, заговорил Сергей. – Иван, конечно, неправ был, да только не во всем. Разве не знал Звягинцев, что поручения его выполнять братец ваш будет не за страх, а за совесть? Так чего других мальчишек позвал, а его нет? Думать надо, уж извините. Видел я, как Ваня ему в рот заглядывает. Так что пусть уж с этим между собой разбираются. Так брату и объясните, пусть сам извиняется и Звягинцеву расскажет, отчего Максимову соврал, - успокоил ее немного Сергей, даже улыбнуться захотелось. Но только он на том не закончил. – Что же до вас, Мариночка, то разве не поняли еще? Ревнует Андрей Ильич. Вас ревнует, хоть сам себе в том не признается.

– Бросьте, Сергей Александрович! – рассердилась девушка. – С чего ему меня ревновать? Не ценна я ему. И к кому?

– К княжичу, разумеется, - усмехнулся Ланской. – А может, и ко мне тоже. Экая канитель вокруг вас закрутилась-то. Михаил Владимирович повсюду вас сопровождает, я дифирамбы пою. Неужто не испугался бы Звягинцев, что интерес к нему потеряете?

– Нужен ему мой интерес!

– Отчего же не нужен? Девушка, юная, умненькая, глазами влюбленными на него смотрит. Кому ж не польстит? Нравитесь вы ему, Марина Викторовна. Сильно нравитесь. Только вбил он в свою башку дурную, что стар да жизнью побит, оттого засматриваться на вас ему невместно. Тем паче когда кто помоложе рядом с вами случился. А ведь обидно ему и больно, да только, говорю же, не сознается в том себе. Будь вы хоть чуть-чуть постарше, может, и решился бы. А так от одной мысли о вас растлителем себя чувствует.

– Кем? – не поняла Клюева. – Он вроде сказал, что педофилом.

– Что?! – опешил Сергей. Остановился даже.

– Ну, не мне, - смутилась Марина. – Розе Фернандовне. Хоть и обо мне. Давно еще, осенью. Точнее, что он не педофил, чтобы мной увлечься, - договорила совсем тихо.

Ланской возвел очи горе, постоял так немного. Снял очки, засунул их в рукав. Зачерпнул пригоршню снега, обтер лицо. Вздохнул тяжело, огляделся. Узкий переулок, глухая стена какого-то дома, слепые окошки другого. А ведь они почти пришли – еще пару раз свернуть, и окажутся на Генерала Карайского.

– Ладно, - произнес Ланской, непонятно, к кому обращаясь. – Пусть я буду в этой сказке злодеем. Не в первый раз.

Шагнув вперед, обхватил девушку за талию, прижал к себе, склонился.

– Что? – не поняла она.

И в тот же миг его губы накрыли ее, язык скользнул по зубам, по нёбу, заставляя рот приоткрыться еще сильнее. Марина хотела вырваться, но по телу разлилась слабость, истома даже, колени задрожали. А Сергей еще и вторую руку на затылок ей положил, удерживая, а сам продолжал ласкать языком, так нежно, так… непозволительно! И непонятно стало, чего хочется больше: оттолкнуть или вцепиться в него, чтобы не отпускал.

Желания эти противоречивые пугали настолько, что хотелось отключиться, перестать понимать, что происходит. Впрочем, она и так не понимала да и не хотела понимать. Себя уж точно. Таяла, растворялась в мужчине, которого и другом-то считала очень условно. Казалось, отпусти он ее сейчас, и стечет ручейком к ногам, протаивая слежавшийся снег, сбежит, умчится под лед, сковавший Дуньку, в мутные воды ее, чтобы раствориться и никогда не воплощаться больше.

Но Ланской все же отпустил. Отступил на пару шагов – спокойный, собранный. Очки достал и на нос водрузил как ни в чем не бывало. Марина прислонилась спиной к грязной стене, глядя на него и не видя, не понимая – ни его, ни себя.

– А теперь представьте себе, дорогая моя Марина Викторовна, - заговорил Сергей ровно, менторски даже, - что был бы здесь сейчас не я, а Андрей Звягинцев. Вы и меня-то остановить не пытались, а к нему бы и вовсе плющом прильнули. Я ведь вас, Марина, не люблю. Даже той трепетной симпатии к вам не испытываю, которую вы, юные барышни, за любовь принимаете. И то, - он криво усмехнулся, - еще чуть-чуть, и остановиться мне бы не захотелось. А каково было бы мужчине, которому вы в душу прорасти успели? Пусть он сам и знать этого не хочет. Только ведь понимает: один шаг к сближению, и понесет его волна страсти, и вас затянет. Так ли порядочному человеку, дворянину поступать следует с девушкой, которая ему доверилась? – помолчал, надеясь на реакцию, не дождался, протянул руку: - Пойдемте, Марина Викторовна, холодно.

Не сразу и поняла, что ответить что-то нужно. Помотала головой.

– Нет! – вздохнула глубоко. – Идите, Сергей Александрович. Вы – идите. А я… потом.

Ланской еще несколько мгновений пристально смотрел на нее, развернулся и молча зашагал прочь.

Девушка постояла еще какое-то время, а потом побежала. Куда? Зачем? От своих чувств, от стыда и неприятия самой себя. Обиды на Сергея не было, только непонимание: зачем? Но пуще всего не могла Марина понять, почему в тот миг так потянуло ее к Ланскому, почему и впрямь льнула к нему, словно влюблена без памяти. Ведь ничего, кроме простой симпатии, никогда не испытывала к сыну Елизаветы Львовны, как на мужчину на него не смотрела. Да и ни на кого другого. Всех Андрей застил. Так почему?!

Она бежала, не замечая, что то скользит по утоптанному снегу, то проваливается в сугробы, что лицо горит от слез, что грудь вот-вот разорвется и от недостатка воздуха, и от боли, казалось, навечно там поселившейся. Бежала, пока случайный снежок резвящейся на улице детворы не сбил ее с ног. Рухнула навзничь в пушистую белую перину возле протоптанной тропинки и лишь теперь увидела небо – серое, предснежное. А потом и вокруг огляделась.

Улица была незнакомой. Клюеву занесло далеко от дома и еще дальше от центра. Поднявшись, она совсем уж было собралась спросить у кого-нибудь, как выбираться, или хоть извозчика углядеть да уехать, но вместо этого увидела церквушку. Женскую, о чем говорила обвивающая крест на куполе лилия.

Лет через сто после царствования Светолики, уже другая императрица Белозерья, Доброслава, указом своим постановила, что женщины равные права с мужчинами перед господом имеют, а значит, и служить ему могут так же. Вот только не сложилось отчего-то, чтобы и святые отцы, и святые матери в одном храме души прихожан спасали. Так и появились мужские и женские церкви. А в какую идти, каждый сам для себя выбирал. И Марина Клюева, считавшая уроки закона божия скучнейшими (лучше бы историю добавили!) и в церковь ходившая лишь по большим праздникам (раз надо, иногда можно и потерпеть), шагнула к храму.

Позже, уже дома, запершись в своей комнате, она лежала одетая поверх покрывала, глядя в темноту, и вспоминала слова матушки Ермионии: «Тебе, детка очень повезло с другом. Умный мужчина, порядочный. Не вини себя за то, что живая. Просто представь их рядом: того, кого любишь, и того, кто так жестко тебя жизни учил сегодня. И пусть сердце само решит, кто нужнее». Марина и представляла. Но отчего-то лицо Сергея Ланского казалось нечетким и так и норовило раствориться в тенях. Лишь Андрей смотрел на нее грустно и чуть-чуть осуждающе.

В управу Андрей шел, предвкушая, как будет ржать Сторинов, читая протокол, без каких-либо купюр написанный. Но уже на входе понял, что что-то не так. И не то чтобы духу казенного не было – тот просто в праздники слегка подувял, – но стало вдруг веселее как-то и просторнее, и даже печатные машинки трещали иначе, задорнее, что ли. Бродил по присутствию аромат свежего чая и баранок. И честь Андрею отдавали бодрячком.

А когда добрался наконец сыщик к кабинету околоточного, тот его даже слушать не стал.