Чтение онлайн

Услышав визг перепуганной Бусти, Данила криво ухмыльнулся.

– Вторая Смеяна, честное слово!
– пробормотал он.
– Сейчас попросит, чтобы мне оторвали голову...

– Хватай его, дядька Потык!
– Соскочив в траву, Бустя вцепилась мужику в рукав, как звереныш блестя посветлевшими от ненависти глазами. Это коганый, он по моим следам из починка дорыскал...

– Цыц, стрекоза!
– Потык вдруг сдвинул брови и стряхнул с рукава раскрасневшуюся девчонку.
– Не видишь разве - добрый человек в гости пришел! Без оружия, устал с дороги... Надобно гостю хлеб-соль предложить. Ступай-ка поищи чего на стол метнуть, Бустенька, да послаще! Постой... что там у тебя за грамотка - никак, Малкуша мне весточку прислала? Давай сюда... А теперь беги в домик, похозяйничай!

– Дюже озорная девка. На лицо красива, на язык - крапива!
– весело пожаловался он Даниле, разворачивая в пальцах берестяной свиточек. Быстро, будто невнимательно пробежал взглядом по строкам. Не изменившись в лице, сунул за пазуху.
– В добрый час к нам пожаловать, удалой молодец. Меня батька с мамкой Потыком нарекли, а тебя как звать-величать?

– Данька я. Коваль из Морама, - почти простонал Данила, чувствуя, как болезненный жар заливает ребра и растекается по руке до локтя.

– Неужто тот самый?!
– Потык прихлопнул себя ладонями по бокам и вытаращил серые глаза.
– Тот ли будешь Данька-коваль, который антавентову стрелу изобрел и в Престол-город ездил великому князю ее показывать?

– Не исключено, - выдавил из себя Данька, борясь с темью в глазах.

– Да ты совсем помертвел, добрый человек!
– склонилось над Данилой перепуганное бородатое лицо.
– Прости меня, дурня: не накормил, не напоил, а с вопросами подступаюсь! Ну... идем-ка банькой тебя полечим, дубовым веником почешем!
– Подхватив в траве обмякшее тело гостя, Потык разом взвалил его на плечо - в меркнувших глазах Данилы криво отразились перекошенный от натуги курносый профиль хозяина, узкий фрагмент проплывающей сверху деревянной притолоки, пучки солнечных игл, слепящих из щелей меж досок, и по-прежнему недобрые девичьи глаза за дверью... Кажется, от пульсирующей боли в плече он ненадолго потерял сознание - а проснулся уже на раскаленной, стонущей и звенящей от жара березовой полке... Уф-ф! кисло-пахучая волна кваса желтой пеленой развернулась перед глазами, накрывая с головой, забивая глаза и уши радостными брызгами, ядреным духом перехватывая горло! Фыркая, слепо мотая головой, Данька завозился на горячих досках - и сразу широкая ладонь густого веника как лопатой накрыла его по черепу: лежи, не дергайся!
– Киселем, киселем лежи!
– пророкотал, содрогая стены, зычный голос, и тут же разом яростно зашипело из печи, повалило колючим хлебным паром.
– Тебе какого парку, Данько? Лесного аль полевого? Вешня либо зимня? А может - древесно-стружечна, с можжевеловой колюкой? Куда там отвечать!
– Данька едва успел выплюнуть набившиеся в зубы березовые листья, как обжигающим игольчатым дождем жестоко хлестнуло по разогретым пяткам. А! Потык, сука! пощади! Ха-ха, сейчас! Пощажу пониже спины да наотмашь!
– Снова бьет, фашист, по пяткам, да с оттяжкой, придерживая на коже мягкий дожигающий веничек... Не лежи комом, лежи россыпью - иначе спечешься, равно пирог с яйцами!
– Да бес с тобой, Михайло: жги насквозь! Все равно спина уже пыхает изнутри пузырями, словно блин на сковороде, и в щеках игристо покалывает расходившаяся кровь... Дх, прижигает кожу на груди дотла раскалившийся ключ на цепочке, и самые дорогие члены организма только что не скрипят от жары, прижатые к пылающей лавке! Жги, жги, Михайло, - чтоб те черти так жигали на том свете!
– Ха, черти тако-то не научены - по-нашему, по-русски... Да не прикрывайся ты ручонкой - ягодица не малина, не опадет! Больно, говоришь? На то и бьют, что больно! Потапушка, угости гостя кваском, а то разболтался совсем...

– Р-раз!
– тут же жахнуло в голову мягкой пахучей волной, накрыло по плечам теплыми росплесками; мокрый похудевший медведь, отбросив в угол трехведерную шайку, грозно надвинулся к изголовью, перебрасывая в когтях кустистый веник в росяной испарине.

– Куда?! Лежать!
– Тяжелой бестрепетной дланью взволновавшегося было Даньку придавили обратно к дымящейся лавке.
– Ишь, вскочил как пузырь от дождя... Отдыхай, здоровьица набирай - зараз мы тебя в четыре руки постегаем (продольный удар веником по спине "с прикладом" ладони сверху). Потревоженное плечико залечим (еще один...)! На распаренные кости и мясо глаже льнет (серия звонких ударов внахлест по пояснице)! А как же: и в бане не без добрых людей. Вот и Потапушка у меня знатный костоправ, даром что самоучка!

– По... пощады...
– Слабый стон Данилы задохнулся в веселой чехарде ударов, в шуршании листвяных, капельных, колючих ворохов. "О, ужасная смерть!" - подумал он, когда сверху нависла жуткая, перекошенная от старательного сосредоточения сил клыкастая медвежья пасть, сочащаяся слюной, - с завидной энергией зверь методично и часто лупил Даньку по плечам, то и дело неловко задевая веником по онемевшим от жара ушам. В ушах звенело громче, чем из гудящего жерла печурки, - вдруг хлопнула, вылетев наружу, тесная входная дверца, и столб холодного воздуха снаружи рванулся навстречу погибающему Даниле.

– Аида в реку! Быстр-р-ро!
– заревел под потолком голос Потыка, и Данька помолодевшей птичкой спорхнул с лавки за порог, босыми ногами в нежную изумрудную траву - за плечами ни следа прежней боли и тошноты, только урчание поспешающего вослед медведя! Рывком, бурливым цветным потоком мелькнули деревья, деревянные перильца, белый куст у самой воды - и ах! распахнулась под ногами темно-зеленая переливчатая пропасть с солнечной рябью по волне, только бы успеть перегнуть тело головой вниз, в обожаемую сине-холодную свежесть...
– Полевее сигай, мимо коряги!
– истошно орет вослед Потык, но уже поздно: взрыв искристого холода сладко обнимает Данилу и на миг уводит прочь из этого и всякого мира... Но тут же морда фыркает в воде, и ноги взбалтывают под собой перетревоженную глубину - вверх! вверх! наружу к солнцу, к воздуху! Ух и холод... В голове светло и гулко бездумным зверем поспешно карабкаешься наверх по раскисшей глине ступеней, а у входа уже медведь с веником наперевес... вдруг - что это?! Белым дымящимся комом пронеслось мимо, от порога к обрыву - да это ж Потык, сверкнув голой задницей, завертелся в лихом прыжке и упал вниз, за обрыв берега... хлоп! словно бомба рухнула в болото!

А в бане посветлело, однако жар по-прежнему висит под потолком, и косолапый приятель, виновато клоня долу клыкастую морду, вежливо подает чистое полотенце. А кто мне давеча в плечо вцепился, а?! Косолапая сволочь прячет оловянные глазки и по-суседски громоздится рядом на полке, прижимаясь размокшей жесткой шкурой. "Бес бы тя драл, хрен берложный!" - устало думает Данька, радостно размякая на скамье... И жар будто в радость идет начинаешь чувствовать тонкий медовый припах кваса, звонкую струю березового душка от подсохшего веника и темные полутона в аромате дубовой закваски в шайке на полу...

– Чаво расселся, гость дорогой?! Чаво опечалился?! Не грусти: горе только рака красит!
– снова загудели стены, и русский дух клубами пара и брызг ввалился в избушку гораздо прежде самого Потыка.
– На-кось тебе веничек в лапы, нынче твой черед крыльями махать. Будем зараз медведя мыть!

Медведь с потрясающей живостью полез под лавку. Однако от добрых людей не уйдешь: в четыре руки огромная туша с усилием извлечена за задние лапы обратно - под струи воды и пара, под агрессивный прессинг молодых веников! Лупи, лупи мохнатого! Бей мельчей - собирать ловчей! Мыльная волна накрыла его с головой, и на зубастой голове со слипшимися ушами мигом выросла косматая шапка пены - помолодевший Данька ободрился: запрыгал вокруг ревущего зверя, примеряясь к шерстяным бокам тяжелыми ворохами дубовой листвы.

– Ишь, грязи накопил!
– торжествовал Потык, охаживая косолапого по раскисшему загривку.
– Землей зарос, хоть репу на шее сей! Ну да это не беда. Грязь не сало: потер - отстала! Кваском его попотчуй, Данька!

Нет, не успел Данила обрушить на животное заготовленную бадью с темно-янтарной жижей - слепо тыкаясь в стены, медведь наконец нащупал узкую дверь и с порога сиганул в воду - река всколыхнулась от края и до края, и Даниле показалось, что высокий берег сейчас обрушится в воду вслед за ревущей кучей намыленной шерсти.

– Дело бывает - и медведь летает!
– удовлетворенно подытожил Потык, отдуваясь и присаживаясь рядом.

– Только не в гору, а под гору!
– подхватил Данька, вдруг припомнив вторую часть этой поговорки. Наверное, в детстве слыхал от деда. И вот на тебе - кстати пригодилась.

– Банька и червяка живит, - хмыкнул Потык, косясь на разомлевшего гостя.
– Никак, зажило плечо твое, Данька-коваль? Погоди, мы его еще доброй похлебкой поправим... Бус-тя! Бу-стя!!

В дверь просунулась светлая головка, заморгала синими глазами.

– Бустька, неси скорей варево! Гость изголодался. Не евши и дятел помрет. Только ты это... надела бы чего? Возьми там рушник, на липе сохнет.

Гордо тряхнув косицей, почти швырнула дымящийся горшок об лавку коротко глянула насквозь, как пионер-герой на немецкого оккупанта: чтоб те подавиться, недобрый гостюшка! А вышитый петухами рушник обернула вокруг бедер, по-детски не беспокоясь об обнаженной груди: отошла в угол и замерла, скрестив руки на животе.

– Напрасно ты его кормишь, дядько Потык! Ведь коганый он, в личине ходил по починку...