Чтение онлайн

Едва ли есть основания полагать, что в 1961 году существовала «историческая возможность» изменить расовые отношения в стране или что законопроект, предполагающий гарантии соблюдения гражданских прав цветного населения, мог быть принят Конгрессом, в котором большинство составляла коалиция демократов-южан и республиканцев-консерваторов. Безусловно, долгое время Кеннеди не хватало решимости, чтобы открыто стать на сторону борцов за гражданские права. Но в конце жизни он твердо заявил о политической и моральной необходимости положить конец расовой сегрегации. После Линкольна, Джон Кеннеди сделал больше для обеспечения гражданских прав афроамериканцев, чем все его предшественники на президентском посту. Однако при этом он столкнулся с жестким и яростным противодействием, которое исключило возможность быстрого принятия предложенного им билля. Законодательство по соблюдению гражданских и избирательных прав было утверждено в результате его трагической гибели и благодаря политической сноровке Линдона Джонсона. Но это замечательное достижение не стало бы возможным без самоотверженных действий Джона Кеннеди и борцов за гражданские права, позицию которых он, в конце концов, полностью принял.

Братья Кеннеди никак не могли разрешить сложную ситуацию с Кубой. Поражение в заливе Свиней преследовало их многие годы. Тайные агенты продолжали искать пути избавления от режима Кастро. (Позже Линдон Джонсон сказал, что Джон и Роберт Кеннеди «содержали в Карибском бассейне богом проклятую корпорацию „Убийство инкорпорейтед“. [361]) Президента Кеннеди все больше беспокоил крепнущий союз СССР и Кубы. Согласно донесениям ЦРУ, Советский Союз поставлял на Кубу „огромное количество транспортных средств, электронного оборудования и строительной техники…, а также, возможно, ограниченные партии оружия“ [362]. Битва за Кубу никогда не прекращалась.

При этом Кеннеди не проявлял особой тревоги по поводу явного наращивания сил на острове. „Главную опасность для нас представляет Советский Союз с его ракетами и ядерными боеголовками, а совсем не Куба“, — сказал он в частной беседе [363]. Министерство юстиции предупредило, что торговая блокада страны была бы нарушением норм международного права. Во время сентябрьской пресс-конференции Кеннеди охарактеризовал Кубу как страну, которая „переживает большие неприятности и оказывается в растущей изоляции от остальных государств западного полушария. Имя [Кастро] уже не внушает ни прежнего страха, ни былого вдохновения в Латинской Америке“ [364]. Кеннеди и большинство его советников продолжали считать наращивание советского военного присутствия на Кубе незначительным и преследующим только оборонительные цели. (Исключение составлял директор ЦРУ Джон Маккоун, который предупреждал президента, что характер прибывающих из СССР грузов со всей очевидностью указывает на планы разместить на Кубе наступательное вооружение. [365])

Между тем наличие на острове советского оружия вызывало беспокойство и в Конгрессе. Представители общественности и пресса усилили давление на правительство, пытаясь заставить лидеров страны действовать. Звучало все больше призывов объявить Кубе блокаду. Кеннеди был против. „Это военная мера, — сказал он, хотя незадолго до этого сам рассматривал возможность блокады острова. — Нет никакой уверенности, что она приведет к быстрому падению режима Кастро. Зато вы обречете население на голод“ [366]. Продолжая считать Берлин центром международной напряженности, Кеннеди все же согласился призвать 150 тысяч резервистов в районе побережья Флориды на случай опасного поворота событий на Кубе. Однако президент по-прежнему не верил в то, что на Кубе размещается стратегическое наступательное вооружение, поэтому в октябре почти на две недели оставил Вашингтон, отправившись в долгую и изнурительную поездку по северо-востоку и среднему западу, связанную с очередными выборами в Конгресс [367].

Тем не менее, в ответ на обеспокоенность Конгресса президент санкционировал полеты над Кубой самолетов-разведчиков Локхид У-2, которые должны были фотографировать привозимое из Советского Союза вооружение. Кеннеди не сомневался, что аэрофотосъемка подтвердит наличие на Кубе исключительно оборонительного вооружения. Но уже после того, как 15 октября были проявлены и напечатаны сделанные днем раньше во время разведывательного полета первые снимки, стало очевидно, что СССР, в самом деле, размещает на Кубе ракеты. Радиус действия ракет позволял им достичь большей части территории США, и не было сомнений, что ядерные боеголовки либо уже находились на Кубе, либо должны были там вскоре появиться. Банди, обеспокоенный состоянием здоровья Кеннеди после поездки, не стал тревожить его в тот же день и сообщил президенту неприятную новость утром 16 октября. Кеннеди немедленно собрал группу помощников и военных специалистов для выработки стратегии действий в неожиданно возникшей кризисной ситуации. Группа получила название ЭксКомм (сокращение от английского словосочетания Executive Committee of the National Security Council — „Исполнительный комитет Совета национальной безопасности“). В течение почти двух недель заседания комитета проходили ежедневно, иногда по нескольку раз в день. Кроме президента, в комитет входили вице-президент Линдон Джонсон, госсекретарь Дин Раск, министр финансов Дуглас Диллон, министр обороны Роберт Макнамара, министр юстиции Роберт Кеннеди, заместитель госсекретаря Джордж Болл, советник по вопросам государственной безопасности Макджордж Банди, специальный советник президента Тед Соренсен, директор ЦРУ Джон Маккоун, недавно ушедший со своего поста бывший посол США в СССР Ллевеллин Томпсон и генерал Максвелл Тейлор. Время от времени в заседаниях участвовали приглашенные, в основном военные специалисты и сотрудники ЦРУ. Кеннеди требовал, чтобы они „отложив прочие дела, быстро и тщательно изучили все потенциальные опасности и все возможные варианты линии поведения“ [368].

Первый вопрос, над которым размышлял Кеннеди, был: почему Хрущев решился на такой вызывающе враждебный шаг? „Какая ему от этого польза? — задавал он риторический вопрос. — Должна быть какая-то причина, заставившая Советы так поступить“ [369]. На самом деле, у Советского Союза было много мотивов для размещения наступательного вооружения на Кубе, хотя все они были сопряжены с риском. Кубинские ракеты не предназначались для военных действий, в чем, однако, в напряженные первые дни кризиса никто не мог быть уверенным. Хрущев руководствовался несколькими соображениями на этот счет. Во-первых, он считал, что нахождение на Кубе ракет среднего радиуса действия защитит остров от повторения попыток американской интервенции. Он также полагал, что, размещая ракеты в столь непосредственной близости к США, Советский Союз реализует простой и недорогой способ добиться ракетного паритета с потенциальным противником. Хрущеву, чья власть в Советском Союзе пошатнулась, кубинские ракеты могли дать передышку в гонке вооружений, и позволить направить высвободившиеся средства на жизненно необходимые социальные программы. Наконец, самое главное: в Советском Союзе были уверены, что наличие советских ракет на Кубе вполне сопоставимо с присутствием американских ракет на территории Турции, вблизи границ СССР. Кеннеди, однако, боялся, что у Советского Союза есть более агрессивные намерения. Возможно, Хрущев направлял ракеты на Кубу, чтобы заставить США уйти из Западного Берлина? Возможно, он думает, что Кеннеди настолько бесхарактерен, что смирится с создавшимся положением вещей? Если это так, то он недооценивает президента, который с самого начала решил, что у него нет другого выбора, кроме как избавиться от советских ракет на Кубе.

Долгие и напряженные дебаты по вопросу о том, как реагировать на события на Кубе, начались на утреннем совещании 16 октября в зале заседаний кабинета министров, где президент ожидал членов комитета в компании своей маленькой дочери Каролины. Когда девочку забрали, совещание началось — начались две самые мучительные, и, возможно, самые важные недели двадцатого столетия [370].

Первым было принято решение снова провести аэрофотосъемку с борта самолетов Локхид У-2, чтобы уточнить количество находящихся на Кубе советских ракет. Но самым показательным на первом заседании было выступление государственного секретаря Раска, который так охарактеризовал стоящую перед собравшимися дилемму: „Это, безусловно, очень серьезный поворот событий. Никто из нас не ожидал, что Советы зайдут так далеко… Теперь я уверен, что мы должны предпринять все возможное, чтобы уничтожить эту базу… Тогда возникает вопрос, будем ли мы наносить внезапный удар, не объявляя предварительно наших намерений, или же мы доведем кризис до точки, когда второй стороне придется очень серьезно подумать об отказе от своей позиции“ [371]. Предложенные Раском варианты действий определили подходы администрации к данному кризису.

Первой инстинктивной реакцией на произошедшее со стороны почти всех членов комитета, включая президента, было желание ликвидировать все советские ракеты молниеносным ударом с воздуха. Однако вскоре Кеннеди засомневался в эффективности такой операции „Допустим, мы избавимся от этих ракетных баз“, — сказал он. — „Ну, так они создадут новые. Они вполне могут доставлять ракеты на подлодках или как-нибудь еще. Я не уверен, что мы сможем продолжать наши массированные воздушные удары“ [372]. Роберт Кеннеди подлил масла в огонь президентских сомнений, упомянув такие сопутствующие военным действиям факторы, как многочисленные людские жертвы, повышение политической напряженности в западном полушарии, а также вероятность того, что русские могут ответить обострением конфликта. Вопреки этим сомнениям, почти все считали неизбежным сценарий с нанесением удара с воздуха по ракетным базам, за которым должна последовать оккупация Кубы и свержение правительства Кастро. Президент закончил совещание словами: „Мы, безусловно, … уберем оттуда эти ракеты“ [373].

Прошло три дня, и к 19 октября идея блокады обрела более четкие очертания. Некоторые члены комитета рассматривали ее как меру, дополняющую налеты авиации; другие, отвергая перспективу полномасштабных военных действий, считали, что введение блокады должно предшествовать переговорам с Хрущевым. При этом информация о нахождении на Кубе советских ракет держалась в глубочайшей тайне, и, как это ни странно, действительно не просочилась в прессу. Однако вопрос о том, как долго еще можно будет хранить происходящее в секрете, оставался открытым. Военные специалисты продолжали настаивать на быстром воздушном ударе. Кеннеди по-прежнему волновали возможные последствия, прежде всего, ответные действия советских войск в Берлине. „Они же не будут просто сидеть и смотреть, как мы уничтожаем их ракеты и убиваем массу русских“, — предупреждал он [374].

Большинство членов кабинета не видели реальной альтернативы воздушным налетам и другим активным военным действиям против Кубы. После того, как президент покинул зал заседаний, генералы, не подозревая, что их разговоры записываются, стали выражать сомнения в готовности Кеннеди принять необходимые, с их точки зрения, меры для разрешения кризиса. „Нечего возиться, обстреливая сначала стартовые площадки для запуска ракет, а потом зенитные установки. Надо послать туда самолеты и уничтожить всю эту чертову дрянь, которая мешает нам делать нашу работу“, — сердито заявил командующий морской пехотой Дэвид Шуп. Начальник штаба армии США Эрл Уилер раздраженно констатировал: „Мне совершенно ясно, что…[он предпочитает] военным действиям действия политические, то есть блокаду“. Военных больше всего выводило из себя употребляемое Кеннеди слово „эскалация“, которое, как они считали, отражало частичность планируемых действий. „В этом вся проблема“, — сказал Шуп. — Завяжешься с этими ракетами — считай, что подставился» [375]. Генералы не знали, что Кеннеди и сам снова склонялся к мысли отказаться от варианта с блокадой в пользу внезапного нападения с воздуха. В это же время Роберт Кеннеди искал другие пути выхода из ситуации. Ему не нравился вариант внезапного удара, который мог вызвать ассоциации с Перл-Харбором и, по его словам, «шел вразрез с нашими традициями» [376]. Он осторожно продвигал другой план, согласно которому Хрущев получал возможность изменить собственный курс действий. Тем временем президент вернулся к избирательной кампании, намереваясь не отступать от намеченного графика поездок и тем самым выиграть время для размышлений, пока другие члены комитета обсуждают дальнейшие шаги [377].

К вечеру, вернувшись из поездки, президент обнаружил, что центральным вопросом дискуссии стал выбор между блокадой и бомбовым ударом. Генералы единым фронтом выступали за бомбовый удар. Но Макнамара, Соренсен, Роберт Кеннеди и другие больше склонялись к варианту блокады. Их поддерживали Эдлай Стивенсон и Джордж Болл. В конце концов, Кеннеди согласился с их доводами и принял решение в пользу морской блокады, сопровождаемой попытками убедить Хрущева отступить. Президент решил, что блокада будет называться «карантином», так как в соответствии с международным правом блокада считается вооруженной агрессией. На случай, если блокада не подействует, оставался вариант бомбового удара. Американский военный флот имел несомненное превосходство в Карибском море, где ни одна держава не могла составить ему конкуренцию. Но самое главное, блокада перекладывала на Советский Союз «груз ответственности за выбор линии поведения». Как объяснил тогда Кеннеди, Советы могли выйти из кризиса, не рискуя потерпеть «унизительное поражение в ядерной войне» [378].