Чтение онлайн

К 22 октября информация о кризисе уже попала на страницы прессы. 21 октября газета Washington Post вышла с заголовком на первой странице «Передвижения военно-морского флота на юге связаны с кубинским кризисом» [379]. Кеннеди попросил журналистов задержать публикацию на один день, так как он планировал выступить с объявлением своей позиции по телевидению. Редакторы, хотя и неохотно, согласились.

Вечером 22 октября Кеннеди провел переговоры с политическими деятелями, которые своим авторитетом могли поддержать его решение. Он встретился с Эйзенхауэром, который был с ним одного мнения относительно блокады и пообещал поддержку. Президент также провел беседы с лидерами Конгресса, причем некоторые из них очень скептически оценили ожидаемую эффективность карантина. Но Кеннеди уже принял окончательное решение и обратился по телевидению и радио к американцам и международной аудитории. Объяснив, что Советский Союз разместил наступательные ракеты на Кубе, он продолжил: «Ни Соединенные Штаты Америки, ни мировое сообщество в целом … не могут терпеть преднамеренную ложь и оскорбительные угрозы какого бы то ни было государства, большого или малого… Ядерное оружие обладает такой разрушительной силой, а баллистические ракеты — такой скоростью, что любое значительное увеличение вероятности их использования или любое внезапное изменение их дислокации может оправданно рассматриваться как явная угроза миру».

Он разъяснил характер объявляемого «карантина» и призвал Хрущева «остановить, уничтожить эту дерзкую, безрассудную скрытую угрозу миру во всем мире… [и] оставить попытки добиться мирового господства» [380]. На следующий день Кеннеди официально объявил о том, что отдал приказ ВМС США останавливать все суда, перевозящие наступательное оружие на Кубу. Теперь о Карибском кризисе узнал весь мир [381].

По Америке и многим другим странам прокатилась волна тревоги, кое-где перерастающей в панику. На биржах Нью-Йорка, Лондона и европейского Общего рынка стремительно упали курсы ценных бумаг. До рекордно высокой отметки подскочила цена золота. Кое-кто бросился запасаться консервами, «сухими пайками» и водой в бутылках, размещая их в импровизированных противорадиационных бомбоубежищах.

Резко возрос спрос на спальные мешки и рюкзаки, так как многие горожане опасались, что от бомбежек придется спасаться бегством в сельские районы. В некоторых местах напуганные покупатели полностью опустошили продовольственные магазины, скупая абсолютно все. Один профессор Колумбийского университета в Нью-Йорке писал, что его студенты «буквально тряслись за свою жизнь» [382]. Но большинство населения, хотя и чувствовало напряжение, продолжало жить и работать в нормальном режиме, не поддаваясь панике. В целом американцы были на удивление единодушны в своей уверенности, что президент найдет правильный выход из критической ситуации [383].

Вскоре после телевизионного обращения Кеннеди начал продолжительную и нелегкую переписку с Хрущевым, которая «с точностью до наоборот» напоминала их обмен посланиями во время событий в Заливе Свиней. Сославшись на беседу в Вене, президент подчеркнул, что «Соединенные Штаты не будут мириться с любыми действиями с Вашей стороны, которые могли бы нарушить существующий мировой баланс сил… Я должен заявить Вам, что Соединенные Штаты полны решимости устранить эту угрозу безопасности западного полушария» [384].

Первоначальной реакцией Хрущева было возмущение. «По какому праву Вы делаете это? — спрашивал он, имея в виду блокаду. — Вы… выдвигаете ультиматум и угрожаете, что если мы не будем подчиняться Вашим требованиям, то Вы примените силу…Вы уже не апеллируете к разуму, а хотите запугать нас… Я не могу с этим согласиться» [385].

Ответ Кеннеди был лаконичным: «Я думаю, Вы признаете, что первым шагом, послужившим началом нынешней цепи событий, было действие Вашего правительства, выразившееся в тайной поставке на Кубу наступательного оружия… Тем временем я озабочен тем, чтобы мы оба проявили благоразумие и не сделали ничего такого, что позволило бы событиям еще более затруднить, по сравнению с тем, что уже имеет место, удерживание положения под контролем» [386].

Президент информировал Хрущева, что карантин вступит в силу днем 24 октября. Почти все в комитете не сомневались, что попытка остановить советские суда неизбежно приведет к конфликту. Макнамара предсказывал: «Весьма вероятно, что Хрущев даст указание [советским судам] не останавливаться ни при каких обстоятельствах». Кеннеди был солидарен с ним, говоря: «Будет чертовски непросто попасть на борт этой посудины [корабля, приближающегося к Кубе], и арестовать его, потому что они настроены весьма решительно» [387]. Члены комитета считали, что кризис усугубляется. Действительно, советские суда продолжали направляться к острову и, хотя они еще не делали попыток пересечь карантинную линию, в Белом доме были уверены, что суда «имеют намерение пробиться через кордон» [388].

Как всегда, президента волновала перспектива того, что действия Соединенных Штатов могут вызвать ответную реакцию Хрущева в Германии. «Это может нам аукнуться в Берлине» — сказал он в тот вечер. [389]

По единодушному мнению, это был самый опасный момент кубинского кризиса. Утром следующего дня советские суда продолжали идти своим курсом, и зашел разговор о торпедах и глубинных бомбах. По воспоминаниям Роберта Кеннеди, «эти несколько минут были для президента минутами величайшей тревоги. Он поднял руку, закрыл ладонью рот, а потом сжал пальцы в кулак. Глаза приобрели стальной оттенок, и в них читалось напряжение. Мы сидели по две стороны стола и просто смотрели друг на друга» [390].

Но именно в этот момент стали поступать данные о том, что советские суда сбавляют скорость или разворачиваются назад. Вечером того же дня британский философ и пацифист Бертран Рассел передал Дину Раску послание от Хрущева. В нем Хрущев значительно смягчил тон: «Советское правительство не будет принимать необдуманных решений в ответ на неоправданные провокационные действия Соединенных Штатов Америки. Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы предотвратить войну» [391]. Хрущев также предложил созвать встречу в верхах для решения спорных вопросов между двумя сверхдержавами. В ответном письме Кеннеди проигнорировал идею саммита и резко упрекнул Хрущева в двуличии: «Критикуя в своих посланиях Соединенные Штаты, вы ничего не говорите о своем отношении к тайному размещению советских ракет на Кубе. Думаю, что было бы логичнее сосредоточить внимание на взломщиках, а не на тех, кто их поймал» [392].

Президент все еще отказывался верить, что кризис отступает, так как боялся, что Хрущев планирует какие-то враждебные акции против Западного Берлина. Его особенно встревожило еще одно, более воинственное послание, пришедшее от Хрущева поздно вечером и показывающее, что советский лидер не собирается менять линию поведения. На следующее утро президент ответил Хрущеву: «Мне очень жаль, что вы все еще, по-видимому, не понимаете, что именно заставило нас так среагировать на происходящее … Господин председатель, прошу вас четко осознать, что в сложившейся ситуации не я бросил вам первый вызов … Повторяю свои сожаления по поводу того, что эти события могут привести к ухудшению наших отношений» [393].

Однако днем 26 октября ситуация начала меняться. Советские представители в ООН, по словам Дина Раска, выдвинули предположение, «что кубинцы, возможно, захотят решить проблему, отказавшись от оружия в обмен на определенные гарантии их территориальной целостности» [394]. Чуть позже репортер ABC News Джон Скали в разговоре с советским офицером ГРУ получил аналогичную информацию. В тот же вечер пришло новое послание от Хрущева, выдержанное в примирительном тоне и свидетельствующее о его обеспокоенности положением вещей. В нем, в частности, говорилось: «Я понимаю, господин президент, что вас не может не тревожить судьба мира» [395]. Хрущев продолжал настаивать, что на Кубе не было наступательного оружия, но отметил, что он готов пойти на сделку, о которой шла речь в этот день: «Если бы президент дал гарантии, … что США не будут участвовать во вторжении на Кубу, … если бы вы отозвали свой флот, это немедленно изменило бы всю ситуацию, … вопрос об оружии был бы снят» [396].

Однако на следующее утро от Хрущева пришло очередное, более длинное послание с дополнительными условиями, среди которых было требование убрать американские ракеты из Турции в обмен на вывод советских ракет с территории Кубы. Высказывалось предположение, что автором этого письма был не Хрущев, а более воинственно настроенные члены Политбюро. Так или иначе, принятие соглашения внезапно осложнилось. «Как мы можем вести переговоры с кем-то, кто меняет свое предложение еще до того, как мы имели возможность на него ответить, и объявляет о нем публике до того, как мы его получили?» — спрашивал Макнамара [397].