Чтение онлайн

Джон также упустил идеальную возможность отрекламировать свою книгу ‘В своём собственном правеписании’:

Вопрос: Джон, в каком состоянии Вы сочиняли свою ‘В своём собственном правописании’? Эти нелепые, странные слова - как Вы их связали в целое?

Ответ: Я не знаю.

Эта конференция в ‘Кэпитол’ показала, что между 1965 и 1966 годами битлы большей частью потеряли желание упорно работать на угоду толпы средств массовой информации. Они явно дали понять, что больше совершенно не чувствуют себя великолепной четвёркой. Они были слишком усталыми, подавленными и сытыми по горло, чтобы бороться со своей апатией. С учётом многочисленных угроз убийства менее, чем за два месяца до этого в Токио, нападений и издевательств нанятых головорезов президентского дворца в Маниле и преследования самым настоящим страхом, что клановцы могут убить Джона в Мемфисе – я полагаю, было неудивительно, что битлам не хватало их обычных живости и блеска во время последнего в этом турне общения с прессой. Возможно, в таких условиях требование прекращения этой рискованной работы – гастролей по миру – являлось естественной реакцией. Конечно, выступление на публике потеряло свою привлекательность, потому что битлы знали, что их не будет слышно за постоянным криком фанатов. Неверные ноты были неслышны. Фальшивые вокалы не замечались. Джон говорил мне: “Мы могли бы точно так же прислать картонные фигуры великолепной четвёрки и плёнку с заранее записанным говном. Фанаты всё равно пришли бы”.

На предпоследнем концерте турне на стадионе ‘Доджер’ в Лос-Анжелесе 28 августа 45 тысяч фанатов, в сущности, вышли из-под контроля из-за плохо сконструированных ограждений от толпы и не отвечающей требованиям полиции. Полагаю, что в этой поздней фазе турне фанатская система сообщения уже сообщила все детали выступления ребят, дав всем заранее предупредительный сигнал о песнях, которые заканчивали программу. Ещё до того, как ребята начали ‘Длинную высокую Салли’ Литтла Ричарда, сотни фанатов заполонили поле и окружили наш автомобиль, предназначенный для бегства. К тому моменту, когда битлы покинули сцену, и мы были готовы рвануть, ещё многие сотни – если не тысячи – расположились на нашем пути. Наш водитель заорал: “Держитесь крепко, народ!” Затем он рывком включил заднюю передачу, и мы ускорились с головокружительной скоростью по полю задом. Охваченные паникой фанаты бросились врассыпную с нашего пути. Я был поражён, что мы никого не сбили. Этот трюк не смог расчистить нам путь для побега, и водитель сдался. На высокой скорости он направился к скамейке запасных на дальнем краю поля, а мы поспешно понеслись тайно, вне поля зрения шумных орд фанатов. На протяжении двух часов мы были заключены в командной раздевалке ради нашей собственной безопасности, пока не появилось подкрепление полицейских, чтобы начать удалять истерично буйную толпу. Машина для бегства была серьёзно повреждена и выведена из строя. Две девушки сбежали даже с ключом зажигания, в качестве сувенира! Вся четвёрка ребят была на грани отчаяния, и мы начали обсудили возможность, что наша компания может остаться спрятанной на стадионе на ночь. Последовавшую вслед за этим тишину нарушил Ринго, тоненьким голоском сказавший: “Пожалуйста, можно мне сейчас пойти домой к моей мамочке, пожалуйста, можно?” Были предприняты две неудачные попытки вытащить нас, используя в качестве приманки лимузины, и третья попытка также провалилась. Мы были помещены в машину скорой помощи, которая умудрилась прорваться через груду сломанной ограды, после чего она больше не смогла ездить. В конце концов, дополнительные отряды полиции из департамента шерифа вывели нас под эскортом в безопасность бронированного автомобиля. Тихо про себя мы повторяли искреннюю мольбу Ринго. Мы хотим сейчас попасть домой. Можно, пожалуйста?

В первой неделе сентября, когда Джон уехал работать над своим сольным кинопроектом, остальные трое взяли небольшую передышку. Джордж увёз Патти в Индию, где он брал уроки игры на ситаре у своего идола Рави Шанкара в Бомбее. Ринго и Морин отправились в Испанию. Не считая выходных в Париже, Пол провёл значительную часть сентября, заселяясь в свой новый дом на Кавендиш-авеню в Сент-Джон’c-Вуде. Примерно в это время я внезапно стал принимать тревожное количество телефонных звонков из новостных отделов с Флит-стрит, вопрошавших о местоположении Пола и состоянии его здоровья. Некоторые репортёры вуалировали свои вопросы: “Вы говорили сегодня с Полом? Как он поживает? С ним всё в порядке?” Другие были более прямолинейными: “Мы слышали, молва гласит, что Пол мёртв. Вы можете подтвердить или опровергнуть это?” Для меня не было необычным иметь дело с фиктивными отчётами, что один из битлов серьёзно болен, сильно пострадал в дорожном происшествии или даже погиб какой-нибудь ужасной смертью. По меньшей мере, один такой приходил в мой офис каждую неделю. Иногда источником слуха являлась какая-нибудь изобретательная фанатка, страстно желающая узнать, где сегодня находится её любимый битл, и уверенная, что отделы новостей с Флит-стрит смогут проследить его для неё. Я никогда не проверял эти истории с ребятами, потому что, если быть откровенным, у них – и у меня – были дела поважнее. Внезапный поток звонков о Поле – дюжина или около того за один единственный день – обеспокоил меня. Я подумал, что на всякий случай мне лучше позвонить Полу в Сент-Джон’с-Вуд. Он только что дал мне свой новый номер в доме на Кавендиш-авеню, и он был у меня под рукой. Я не уверен, кто поднял его трубку – этот голос я не узнал – вероятно, кто-то, кто там работал. Но, насколько я знал, это мог быть доктор или медик. Как часто бывает, я боялся худшего. Затем на линии появился Пол, в полном здравии, и я почувствовал себя очень глупо. Я оборвал себя на мысли сказать нечто вроде: “О, так, значит, ты жив!” Вместо этого, я на протяжении добрых десяти минут мямлил о чём-то и ни о чём, просто бормоча напропалую в надежде, что я придумаю что-нибудь, о чём можно было бы спросить его, или подходящий способ завершить звонок, не ставя себя в неловкое положение. В итоге, я взял паузу, чтобы набрать дыхания, и возникла тишина. Затем Пол спросил прямо: “Тони, за каким лядом ты мне позвонил?” Я продолжил что-то мямлить и не сказал абсолютно ничего! Я придумал какой-то банальный вопрос и притворился, что его задал репортёр одного подросткового журнала. Казалось, Пол совсем не был убеждён, что это была настоящая причина моего звонка, но я оставил всё, как есть. Я так никогда и не узнал, почему возник этот необычно сильный шквал звонков с Флит-стрит, или почему мёртвым считали Пола, а не кого-то из остальных. Я перезвонил всем и сказал, что я только что сам говорил с Маккой, который был совершенно живым и невредимым. Как и следовало ожидать, никто не удосужился напечатать эту историю из-за её неэффектной концовки.

В паре других случаев Пол попадал в небольшие дорожные аварии, и всякий раз я узнавал о них из газет раньше, чем слышал от него. Три годя спустя, в 1969 году, Пол также оказался субъектом получившего намного большее распространение мифа, что он на протяжении какого-то времени мёртв, и что мы были вынуждены скрывать правду, посылая тщательно обученных двойников всякий раз, когда битлам приходилось появляться на публике. Этот слух ходил по всему миру. Джорджа Мартина спрашивали о подозрительных ‘ключах’, которые он – как его обвиняли – разместил на альбомных обложках. На ‘Сержанте Пеппере’ Пол был снят спиной к камере; на снимке на обложке ‘Волшебного таинственного путешествия’ у него была чёрная гвоздика, тогда как у остальных были красные; и он был босиком на фотографии, снятой для обложки ‘Эбби-роуд’. Слухи происходили из стольких многих различных мест в одно и то же время, что на этот раз газеты всё-таки напечатали эту историю, и на какое-то время Пол присоединился к этой шутке. С невозмутимым лицом и голосом под стать ему, он говорил знакомым, что он является подменой, а совсем не настоящим Маккартни. Когда Питер Блэйк – разработчик обложки альбома ‘Сержант Пеппер’ – навестил Пола дома, тот сказал ему: “Знаете, а ведь я не Пол Маккартни. Вы встречались с Полом, когда Вы работали над ‘Сержантом Пеппером’, и у него не было шрама на губе. Посмотрите, у меня шрам есть”.

Сочинение, аранжировка и запись впечатляющего альбома ‘Сержант Пеппер’ заняли сверхактивные умы некоторых битлов почти с момента окончаний гастролей. Джон и Пол признавали, что этот проект является решающим моментом в карьере ансамбля. Они отошли от дороги, чтобы сконцентрироваться на улучшении своих сочинительских способностей и техники звукозаписи, и казалось, что весь мир наблюдал, пытаясь понять, какого ещё рок-н-ролльного чуда они смогут добиться. Для Джона и Пола величайшим вызовом было самоутвердиться друг перед другом. Эра глупых песен о любви давно прошла. Они доказали это изумительно новаторским сочинением сборника ‘Револьвер’. Больше никаких желаний держаться за руки, я люблю тебя и пожалуйста, порадуй меня. Теперь Маккартни и Леннону требовалось доказать, что ‘Револьвер’ не был разовым событием, однодневкой. Они стали повзрослевшими авторами песен, а группа в целом хотела показать соперникам – начиная от ‘Бич бойз’ и заканчивая ‘Роллинг стоунз’ – что они всё ещё выше и лучше всех. С моей точки зрения, ‘Сержант Пеппер’, создававшийся пять месяцев, стал грандиозной демонстрацией потакания музыкальным желаниям. Джордж Мартин признавался мне, что это была самая потакающая вещь, которую когда-либо сделал он с битлами, добавив: “Мы имели возможность сделать такого рода вещи лишь потому, что группа являлась настолько уникально успешной, что никто среди иерархии ЭМИ не осмелился оспорить то, что мы делали”. Было пущено в ход всё, чему Джордж Мартин научил их в отношении оркестровой музыки и студийных устройств звукозаписи с осень 1962 года. Для того, чтобы расширить свои собственные гитары, клавишные и ударные, они нанимали духовые и струнные секции и привлекали новообретённые знания Джорджа Харрисона об индийских инструментах и ритмах. В один вечер, когда я заскочил на Эбби-роуд, два Джорджа инструктировали ансамбль индийских музыкантов, которые сидели посреди студии на большом цветном ковре. Хотя индивидуальные самомнение и самолюбие были очевидны, а внутреннее соперничество внутри четвёрки достигло небывало высокого уровня, весьма изобретательная и чрезвычайно занимательная музыка создавалась с помощью или без расширяющих сознание веществ. Эбби-роуд стала центром активности интенсивного производства с неограниченными временем дневными и ночными сессиями. Когда ‘Сержант Пеппер’ обрёл форму, для меня также стало ясно, что каждый из ребят работал исходя из своих собственных интересов. Их работа становилась скорее всё более и более эгоистичной, чем ориентированной на группу.

Джон, Пол, Джордж и Ринго довели до сознания остальных из нас, чтобы пока альбом не будет закончен, их беспокоили как можно меньше. Мы не должны были приносить им несущественные проблемы и навещать их на Эбби-роуд во время записи, если только дело не касалось самых срочных вопросов. Мне это подходило, потому что мне никогда не нравилось проводить долгие часы в студиях звукозаписи. Если я всё-таки шёл туда, то лишь затем, чтобы получить срочные ответы на что-то важное или – в случае наших различных восходящих звёзд – чтобы продемонстрировать поддержку этим исполнителям. С моей точки зрения, сессии звукозаписи были скучным делом для всех, кто не был прямо вовлечён в создание музыки или обеспечение технических обслуживания. В случае с битлами во время создания ‘Сержанта Пеппера’ я отложил очередные запросы средств массовой информации, чтобы рассмотреть их позже. Но неизбежно пришло время, когда представилась превосходная возможность для передовиц – что-то, над чем я работал какое-то время, включая фото на обложку и доскональную статью для одного из престижных воскресных газетных цветных приложений. В то время Брайана Эпстайна было чрезвычайно сложно поймать на слове, но я поймал его в один из моментов, когда он был с ясной головой, что бывало всё реже и реже. Я спросил его: “Что же делать? Нарушить битловское правило и предложить им это или отложить на потом и, может быть, потерять эту возможность?” Он сказал мне, оставить это ему, и что он найдёт подходящее время передать это предложение ребятам. Должно быть, я напоминал об этом Эпстайну раза три или четыре, но он всякий раз отмахивался от меня с чем-то вроде: “Не торопись с этим, я перезвоню тебе”. Неизбежно, редактор этого журнала поставил передо мной ультиматум: “Это замечательная идея, мы хотим работать с тобой над ней, но дай мне твёрдый ответ – да или нет – к концу недели, или нам придётся забыть всё это дело”. Даже когда битлы были на вершине, я всегда считал, что им нужно определённое количество регулярного высококлассного освещения в нужных публикациях. Я высказал свою позицию Брайану ещё раз. Его ответ удивил меня: “Да пойми же ты, Тони, ради Бога, что я сделал по этому вопросу всё, что смог. Есть много вопросов, по которым битлы больше не взаимодействуют со мной, и это – далеко не один из самых важных примеров. Я дал понять, что хочу, чтобы сначала была улажена эта история с передней обложкой, но они отказались наотрез. Я не могу бесконечно унижаться и умолять”. Когда он говорил, на его глазах были слёзы, и очевидно, ему было мучительно признавать свою неспособность решить этот вопрос с четвёркой ребят и добиться для меня положительного результата.

С помощью этой искренней речи Эпстайн обрисовал в двух словах серьёзное ухудшение его отношений с Джоном, Полом, Джорджем и Ринго. Одно время не было ни унижений, ни мольбы, а также не было и речи о том, чтобы Немператор унижался перед своими ребятами или своим пресс-атташе. ‘Эппи’ твёрдо просил своих ребят сделать что-то, и они подчинялись – возможно, ругаясь и ворча – но они делали то, что от них требовали. До того момента я винил Эпстайна за то, что он не занимался более эффективно и срочно вопросом о воскресном приложении. Теперь же, внезапно, я понял его истинное положение и осознал степень потери его власти. Теперь он больше не контролировал ребят, – ситуация, от которой, должно быть, у Эпстайна бегали по спине мурашки.

На протяжении последнего месяца 1966 года битлы были настолько сильно увлечены своей работой над ‘Сержантом Пеппером’, что они едва обратили внимание на всё более частое отсутствие Брайана Эпстайна в его офисах Мэйфэйре. Они были вовлечены в 12-часовые сессии звукозаписи с четырёх часов дня до четырёх утра следующего дня. Все ребята отпустили усы, которые у Джорджа сопровождались свирепой на вид бородкой в стиле капитана Бёрдсая. Джордж Мартин закрыл глаза на употребление тяжёлых наркотиков, которые стали фирменным знаком новой серии сессий на Эбби-роуд. Он был рад – как он говорил мне – позволять им обкуриваться хоть до безумия, если они считают, что это добавляет дополнительное измерение той изумительной музыке, которую они создавали. Уносясь своими мыслями в воображаемый мир мандариновых деревьев, мармеладных небес и аптечных пирогов, ребята убедили себя, что галлюциногенные вещества улучшают и ускоряют их творческий мыслительный процесс. Друзья, которые присоединялись к ним в их вызванном химией раю, активно поддерживали ребятам в этом мнении, в то время как другие из нас наблюдали и – как Джордж Мартин – молчаливо оправдывали их за недостаточностью улик. Нам никогда не узнать, до какой степени наркотики помогали битлам в создании ‘Сержанта Пеппера’ или они действовали просто как усилители уверенности в себе.

К этому времени у Брайана Эпстайна появились свои собственные – совершенно другие – причины для обращения к коктейлям из алкоголя вкупе с запрещёнными химикатами. Немператор погружался в депрессию, и он стал прибегать к чрезмерным дозам крепкой выпивки и злоупотреблению наркотиками, чтобы умиротворить своё встревоженное состояние. Его сильно расстроило недавнее бунтарское поведение ребят по отношению к нему, и он всё больше и больше беспокоился, что у него возникнут с ними затруднения, когда подойдёт время для продления их контракта на менеджмент в 1967 году. Самым сильным ударом из всех для него стал их отказ даже обсуждать их будущие концерты. Трое из четверых говорили ему прямо: “Мы не отправимся снова в путь, Брайан, заруби себе это на носу”. А четвёртый же – Пол – просто пожал плечами и вышел прочь. Даже тогда Эпстайн отказался соглашаться на какие-либо официальные заявления, что они больше не будут гастролировать. Не считая их выступления на крыше, которое они дали в свои последние совместные дни для документального фильма ‘Пусть будет так’, последним появлением ‘Битлз’ на сцене в Британии стала 15-минутная программа в ‘Ежегодном концерте победителей опроса ‘Нового музыкального экспресса’’ в ‘Эмпайр Пул’ на ‘Уэмбли’ в воскресенье, 1 мая 1966 года. В ноябре того года Эпстайн был вынужден опровергнуть одну газетную статью, утверждавшую, что битлы обсуждают с влиятельным и по общему мнению безжалостным американским дельцом Алленом Клейном об управлении их делами в будущем. При закрытых дверях Эпстайн молился, чтобы они не искали в другом месте управления своей карьерой, которого они больше не получали от него.

Несмотря на свои неудачи в попытках продолжать дневные деловые встречи, Эпстайн продолжал демонстрировать свой вкус к ночным приёмам звёздных встреч в своём доме на Чэпел-стрит, а одна вечеринка – которую он устроил для своей четвёрки – была провозглашена известными гостями одним из лучших предновогодних приёмов года. Новогодний вечер Эпстайна оказался менее доброжелательным событием. Когда он повёл Джорджа, Патти и их близкого приятеля, гитариста ‘Крим’ Эрика Клэптона, в известный ночной клуб ‘У Аннабель’ в Беркли-сквер в Мэйфэйре, его компанию отказались впустить, потому что на Джордже не было галстука, и он отказался надеть тот, что ему предложило руководство клуба. Они все ушли, чтобы пообедать в несомненно низкопробном ресторане ‘Лайонс-Корнер-Хаус’, и встретили новый год в нём. В последние месяцы его жизни нам было очень трудно общаться с Брайаном Эпстайном и в часы работы и вне её. Его преданные секретарши, помощники и домашняя прислуга приносили всевозможные извинения от его имени, но мы знали, что они защищают начальника, на которого больше нельзя полагаться. Он демонстрировал все признаки безумия. Он эмигрировал на планету ‘Эпстайн’ – странное и поразительное имение где-то на дальнем краю вселенной или за ней – где все обязанности исчезли из виду, где не было ничего реального, где не о чем было волноваться, а время развлечений длилось 24 часа в сутки, 7 дней в неделю.

Пол и Джон решили, что их альбом 1967 года должен стать концептуальной работой с некоего рода последовательной темой, которая свяжет все песни. У них была смутная идея о том, чтобы вернуться к истокам, сочинив набор песен об их собственном прошлом, первых шагах ‘Битлз’ и самых часто посещаемых местах их родного города. И Леннон и Маккартни начали и сочинили пару песен о местах Ливерпуля. Идеей Пола о ностальгической песне о родном городе стала оживлённая, солнечная ‘Пенни-лэйн’; а у Джона была более мрачная, таинственная и гипнотическая ‘Земляничные поля навсегда’ – обе основывались на районах Ливерпуля, которые они знали и любили в детстве. Пол и остальные очень хорошо знали Пенни-лэйн; она была в их ушах и глазах – в названиях остановок, указывавшихся на табличках ливерпульских автобусов. Будучи юношами, Пол и остальные наслаждались, неловко обнимаясь и целуясь со своими юными хихикавшими подружками на круговой транспортной развязке, где – если им везло – парни могли получить немного рыбы, картошки и поиграть пальчиком с пирожком, завершая свидание летним вечером. Последний раз, когда я был там, это укрытие и примыкавший к нему туалетный блок были заменены рестораном, хотя каркас первоначальных зданий и сохранился. Во времена детства Джон часто использовал лесистые угодья сиротского приюта ‘Земляничное поле’ (именно так) в качестве естественной игровой приключенческой площадки, идеальной для игр в ковбоев и индейцев или в прятки. Одна часть сада также служила в качестве очень укромного места, когда Джону хотелось побыть одному, чтобы разобраться со своим смятением из-за личных проблем. В музыкальном стиле этой новой песни, написанной пока он снимался в ‘Как я выиграл войну’, Джон видел более коммерческое продолжение песни ‘Завтра никогда не знает’. Он никогда не объяснял мне, почему он добавил множественное число к слову ‘Поле’, хотя он и говорил о растянувшихся садах сиротского приюта, как о ‘полях’.