Чтение онлайн

Эйгар поднялся.

Он сделал это медленно, с достоинством, будто цепи на его руках были всего лишь неудобным, но временным аксессуаром. Расправил плечи, поднял голову. И впервые за весь суд я увидела в нём не загнанного зверя, а короля. Того, кто привык повелевать, а не оправдываться.

— Всё, что я делал, — начал он, и его голос, чистый и холодный, заполнил зал, — было исключительно в интересах Зимы.

Он обвёл взглядом советников, послов, всех этих чужаков, собравшихся судить его.

— Я не считаю свои решения преступлением. Я действовал так, как должен был действовать правитель, защищающий своё королевство.

— Защищающий? — перебил его кто-то из совета. — Убийством невинной девушки? Покушением на наследника соседней державы?

— Это было не покушение, — Эйгар усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что у меня похолодела спина. — Это была месть. И я имел на неё полное право.

Зал зашумел. Советники зашептались. А Эйгар продолжал, и его голос набирал силу.

— Я хочу выдвинуть ответное обвинение Лоску.

Тишина рухнула на зал, как лавина.

Король Вильгельм, сидевший до этого неподвижно, как гранитное изваяние, вдруг подался вперёд. Его глаза сузились.

— Иветта, — произнёс Эйгар, и это имя прозвучало как пощёчина. — Моя жена. Та, кто была отдана мне в качестве дипломатического жеста. Союз Зимы и Лоска. Цвет вашей аристократии, гордость вашего двора.

Он повернулся к совету, и в его глазах горел такой ледяной огонь, что мне захотелось отвести взгляд.

— Вы, наверное, задаётесь вопросами, за что мне убивать принца Каэла? — продолжал он. — И действительно, не за что было. Пока я не узнал…

Он сделал паузу. Длинную, театральную, полную яда.

— Пока я не узнал, что король Лоска подослал мне в жёны наложницу своего сына.

Зал ахнул.

Я замерла, вцепившись в руку Луки. Наложницу? О чём он?

— Да, — голос Эйгара звенел, как натянутая струна. — Иветта и принц Каэл были близки. Больше, чем следовало. Гораздо больше. И об этом, вероятно, знали все при дворе Лоска, кроме меня.

Он перевёл взгляд на Каэла, и в этом взгляде было столько ненависти, что, казалось, лёд на стенах должен был треснуть.

— Как я был оскорблён! Как унижен! Мне, королю Зимы, всучили использованную вещь, как будто я не достоин чистоты! Как будто мой трон — помойка для отходов вашего двора!

Он дёрнул цепями, и они зазвенели, как похоронный звон.

— Что мне оставалось? Моя честь! Моя честь была растоптана! И я её отстою! Любой ценой!

Он закончил. В зале явно ощущалось недоумение.

До меня дошло.

Вот оно. Та самая тайна, о которой говорила Иветта. Тайна, связывавшая их с Каэлом. Тайна, из-за которой Эйгар решил убить наследника Лоска.

Иветта была с Каэлом. До замужества. И Эйгар узнал об этом.

Я перевела взгляд на короля Вильгельма.

Его гранитное лицо, до этого бесстрастное, вдруг исказилось. Не гневом — чем-то более страшным. Разочарованием. Яростью. Предательством.

Он медленно, очень медленно повернул голову к сыну.

— Это правда? — чуть ли не прокричал король. Да так грозно, что испугались все присутствующие. — Каэл?

Я посмотрела на принца.

Он сидел, прямой, как лезвие меча. Лицо его было спокойно, но я видела, как побелели костяшки пальцев, сжимающие подлокотники кресла. Видела, как дрогнула жилка на виске.

Он медленно поднялся.

Весь зал смотрел на него. Советники, послы, стражники, Эйгар в цепях — все ждали.

Каэл перевёл взгляд на отца. Встретился с ним глазами.

— Да, — сказал он. Громко и чётко, чтобы слышали все. — Это правда.

Зал взорвался.

—

Зал загудел, как растревоженный улей. Советники переглядывались, послы перешёптывались, стражники переминались с ноги на ногу, не зная, на кого смотреть. Король Вильгельм стоял, вцепившись в меч, и смотрел на сына так, будто видел его впервые. А Каэл… Каэл стоял прямо, принимая на себя весь этот гнев, весь этот позор, всю эту правду, которую только что вывернули наружу.

И в этот самый момент двери тронного зала распахнулись.

С гулким, ледяным эхом створки ударились о стены. Все головы повернулись к входу.

В зал вошла она.

Королева Иветта.

Я никогда не видела её такой. Не той замороженной статуи, что встречала нас на крыльце. Не той пьяной, отчаявшейся женщины, что танцевала со мной на балу. Не той усталой, сломанной пленницы, что сидела у моей кровати и просила рассказать о себе.

Сейчас она была королевой.

Белое платье струилось за ней, как талая вода. Волосы, распущенные, падали на плечи серебристым водопадом. Глаза горели холодным, решительным огнём. Она шла прямо, не глядя по сторонам, и каждый её шаг отдавался в тишине, как удар сердца.

Она остановилась в центре зала, между советом и цепями своего мужа, между прошлым и будущим.

— Хватит, — произнесла она. Голос её был негромким, но в нём звучала такая сила, что все разговоры смолкли мгновенно.

Она повернулась к совету, к послам, ко всем этим людям, собравшимся судить короля Зимы.

— Король знал об этом, — сказала она. — Знал давно. Ещё до того, как принц Каэл пересёк границу. Знал и не предъявлял никаких претензий.

Она перевела взгляд на Эйгара. Тот смотрел на неё с такой ненавистью, что, казалось, цепи должны были раскалиться докрасна.

— И сейчас, когда его прижали к стене, когда доказательства его преступлений лежат на этом столе, он вытаскивает эту грязную историю, как последний козырь. — Она усмехнулась, и в этой усмешке было столько презрения, что у меня мурашки побежали по коже. — Удобная легенда для оправдания, не правда ли?

Она обвела взглядом зал.

— Да, это наше грязное постельное бельё. Да, это фарс. И его обвинения, — она ткнула пальцем в Эйгара, — немного запоздали. Лет на пять.

В зале послышались смешки. Кто-то кашлянул, кто-то зашёлся в приступе нервного смеха, но тут же смолк под взглядом советников.

— Но дело не в этом, — продолжала Иветта. — Дело в том, что я вообще-то тоже монарх в этом королевстве.

Она сделала шаг вперёд, и стражники у трона непроизвольно выпрямились.

— Пять лет я наблюдала, как мой муж правит Зимой. Пять лет я видела, как живут люди. Голодные, обнищавшие, задавленные налогами, которых не платили даже при его деде. Пять лет я почти не вмешивалась в дела королевства, потому что так было заведено, потому что женщина здесь — украшение, а не правитель.

Она помолчала, и в этой паузе чувствовалась такая тяжесть, что мне захотелось закрыть глаза.