Чтение онлайн

— Не знаю тогда, что и сказать, — развёл руками Микула, так и не сумев отвлечь питомца. — Больше отдыхать ей надо, мясо есть, молоко парное пить. Авось пройдёт само. — Он покосился на всё ещё застывшего Светлокрыла. — А этого потом проверю — что-то он сегодня странно себя ведёт.

Фома поспешно поднялся с лавки, чувствуя, как рубаха прилипла к спине. Взял жену под руку.

— Пойдём, Агнесса. Домой пойдём.

На обратном пути Фома обнял жену за плечи, пытаясь согреть и утешить.

Агнесса интуитивно отпрянула от мужа.

— В чём дело? — спросил Фома прямо. — Что не так?

Жена растерянно посмотрела на него и покачала головой.

— Не знаю… — Голос её дрожал. — Не могу объяснить. Но… но рядом с тобой мне страшно. Словно ты не ты.

Утром Фому разбудили крики с улицы. Он вскочил с кровати, натянул штаны и выглянул в окно. По мостовой бежала Дарья, жена торговца Семёна, что держал соседнюю лавку. Волосы её растрепались, а сама она громко причитала, на весь квартал.

— Помогите! Люди добрые, помогите! Семён… мой Семёнушка…

Фома накинул рубаху и выскочил на улицу. К дому уже сбежались соседи, толпились у порога и шушукались между собой. Дарья металась среди них, хваталась за рукава, умоляла о помощи.

— Что случилось? — спросил Фома, хотя по лицам людей уже понял — ничего хорошего.

— Семён… — всхлипнула Дарья. — Умер во сне. Просто… просто лежит. Не дышит.

Она повела всех в дом.

Фома подошёл ближе и ужаснулся. Тело Семёна словно высохло изнутри. Кожа обтянула кости так туго, что проступали все рёбра. Глаза запали глубоко в глазницы. Он лежал с открытым ртом, и казалось, что его просто выпотрошили, оставив одну оболочку.

— Господи… — прошептал кто-то из соседей. — На что он похож…

Через час прибыл лекарь. Его лицо было мрачным.

— Сердце остановилось, — констатировал он. — Но отчего… не знаю. Выглядит так, словно месяцами голодал. Сегодня утром умер Прохор, рыбак. Вот точно такая же беда. Похоже, у нас в городе какая-то болезнь.

Толпа постепенно разошлась, оставив вдову с её горем. Фома побрёл домой, но в голове крутились тревожные мысли. Семён ещё совсем недавно был здоров, а сегодня умер. И выглядел точно так же, как старый рыбак Прохор, который тоже умер сегодня утром.

Прохор…

Фома остановился как вкопанный. Прохор тоже умер внезапно. Но если рыбак был стариком, то Семён-то нет!

А ещё вчера, когда он коснулся плеча Прохора на рынке… старик вдруг ослаб.

Фома вернулся домой и закрыл за собой дверь. Засов лязгнул, отсекая его от сквозняка.

Агнесса стояла посреди тускло освещенной комнаты, вцепившись побелевшими пальцами в край обеденного стола. Костяшки её пальцев заострились, в воздухе висел застоявшийся запах травяных отваров и неуловимой горечи — запах долгой болезни.

Дыхание жены едва вырывалось из впалой груди, каждый вдох давался ей с видимым трудом.

— Фома… — прошептала она. Голос был сухим, надтреснутым. По её впалой щеке медленно покатилась одинокая слеза. — Семён умер, да? Болезнь? Что со мной, милый? Я словно… таю… Ничего не болит, но сил нет. Совсем нет сил.

Грудь Фомы стянуло от жалости.

Это же его Агнесса. Его жена, с которой они не один пуд соли съели. Он шагнул к ней, искренне желая обнять и защитить от этой невидимой, высасывающей силы напасти. Шаг дался тяжело — собственные суставы вдруг ни с того ни с сего заныли тупой болью, а кожа на руках слегка потемнела и огрубела.

— Сейчас, родная, сейчас ляжешь. Отдохнёшь, — пробормотал он глухо, протягивая к ней свои неповоротливые пальцы.

Он осторожно обнял её за плечи, прижимая к своей груди. И в этот момент что-то изменилось. Как только его грубые ладони легли на её истончившуюся ткань платья, сквозь больные суставы Фомы потекло тепло. Оно было похоже на спасительный глоток ледяной воды в жаркий день.

Глухое нытьё в мышцах начало утихать.

Фоме на мгновение показалось, что это просто чудотворная сила их близости, простое человеческое утешение.

Он закрыл глаза с тяжелым вздохом облегчения, неосознанно прижимая жену к себе ещё крепче. Ему становилось удивительно легко.

Он не обратил внимания на то, что в его объятиях Агнесса обмякла ещё сильнее. Фома лишь нежно гладил её по вздрагивающей спине, искренне веря, что баюкает и успокаивает больную жену, а его собственная слабость отступает просто от того, что он наконец-то оказался в родном доме, рядом с любимой.

В самой глубине сознания, там, где прячутся самые страшные мысли, ледяным голоском прошептал ужас:

Тебе хорошо, потому что она умирает.

Фома резко распахнул глаза, отгоняя чудовищную мысль. Бред. Это просто бред. Он лишь нежно гладил её по вздрагивающей спине, искренне веря, что баюкает и успокаивает больную жену.

Утром я пришёл к Афине.

Тигрица лежала в тени Древа и кормила тигрят. Оба присосались к животу — два маленьких комка, которые вчера чуть не убили собственную мать. Афина подняла голову и посмотрела на меня усталым взглядом. Хвост неподвижно лежал на траве.

Я сел рядом и протянул руку. Тигрица обнюхала ладонь и фыркнула.

Огненный тигрёнок оторвался от соска и повернул мордочку ко мне. Крошечные глаза горели красным пламенем. Малыш чихнул — и из ноздрей вылетела искра. Совсем мелкая, но от неё задымилась травинка у лапы Афины. Тигрица лениво прижала травинку и затушила. Буднично — будто уже привыкла.

Малышу один день от роду, а он уже поджигает траву. Я усмехнулся.

Ветряной лежал очень тихо, закрыв глаза. Но шерсть на боку подрагивала — будто сквозняк проходил по телу изнутри. Я осторожно коснулся его спины — тигрёнок приподнялся от земли и тут же опустился обратно. Афина покосилась на меня и тихо заворчала — мол, не буди.

— Ладно-ладно. Я с новостью. Мне нужно уйти на четыре дня, — сказал я тигрице и погладил по голове. — Забираю Карца и Живого, а за тобой Лана присмотрит. Ирма будет проверять малышей каждый день. Ты же пустишь?

Тигрица посмотрела на меня и недовольно заворчала. Она понимала, что я ухожу. Через связь от неё шло простое мнение — бросаешь меня с маленькими тигрятами.

— Всего четыре дня. Скоро вернусь же, ты чего?

Она отвернулась к тигрятам. Прижала обоих лапой и закрыла глаза. Что ж, наверное, это по-тигриному — раз не послушал, значит разговаривать не о чем.