Чтение онлайн

Ладно. Сначала — Рубежное.

К вечеру второго дня лес поредел. Потянуло печным дымом. Где-то лаяла собака. Тропа расширилась и превратилась в дорогу.

Я увидел тушу раньше, чем дошёл до деревни.

Олень лежал на обочине, всего в двадцати шагах от дороги. Совсем свежий. Шкура лежала пустая, как вывернутый мешок. Кости раздроблены. На рёбрах — плоские следы зубов, вдавленные очень глубоко. Те самые, о которых рассказывал Коля.

Но дело было даже не в туше. Дело было в том, что она лежала в двадцати шагах от крайнего дома. Тварь больше не пряталась в лесу. Жрала прямо у населённого пункта.

Живой подошёл к туше, обнюхал и тут же зарычал. Волк повернул морду в сторону деревни.

Перед нами лежало Рубежное. Дома за покосившимися заборами, колодец на площади, трактир для путников. Обычная большая деревня Баронства, похожая на ту, где начался мой путь.

Только слишком тихо как-то для вечера. Ставни везде закрыты, дворы пусты. Деревня будто спряталась сама в себя.

Возможно, где-то там, среди этих домов, живёт человек, который сам не знает, что жрёт оленей и меняется день за днём.

А может уже понимает, но остановиться не может.

Я положил руку Живому на голову.

— Ну что. Пошли работать.

Прежде чем пойти в деревню, нужно осмотреть труп оленя.

Туша лежала в двадцати шагах от крайнего забора. Я присел на корточки и положил ладонь на холодное ребро оленя.

А Коля-то всё чётко описал.

Я осмотрел рваные края раны. Ни один нормальный хищник так не рвёт. Волк режет клыками, медведь ломает и рвёт пластами, а здесь всё будто бы изжёвано. Следов вокруг туши почти не осталось — видать как нашли, так и утоптали. Идиоты.

Была в этом ещё одна странность, которая не давала мне покоя. Дикий олень в здравом уме так близко к человеческому жилью не подойдёт. Значит, тварь целенаправленно гнала его из леса. И убила прямо под носом у людей. Сухой больше не боится деревни. Он проверяет границы и пробует людей на прочность. Скоро ему надоест жрать оленину, и он переключится на тех, кто спит за этими заборами.

Только убедившись, что глазами больше ничего не взять, я закрыл глаза и активировал Нюх Маны. Навык ещё не обкатан — как пытаться разглядеть дно мутного пруда. Но кое-что уловил — на туше был остаточный след.

Потянул дальше. След двинул к дороге, потом к деревне. Он слабел с каждым метром, а у первых домов рассеялся окончательно — слишком много времени прошло. Нить оборвалась.

Но направление я уловил. Тварь ушла в деревню, а значит точно живёт среди людей. Сухой.

По спине побежали мурашки — неужели генерал? Нужно быть начеку.

Живой стоял у туши и тихо рычал. Волк чуял то же что и я, но сфокусироваться не мог. Рычал на тушу, на воздух и дорогу — даже в сторону деревни. Буквально на всё разом.

— Ладно, — сказал я волку. — Пошли-ка в Рубежное. Ты пока не умеешь определять чётко, может научишься. А пока будем искать по-старому. Глазами, ушами и головой.

Странно это всё, конечно. В любой деревне к закату бабы сидят у колодца или на лавках, а мужики курят дешёвый табак у заборов, да дети носятся. Здесь же — сплошная тишина.

Я шёл по главной улице и смотрел по сторонам. Красавчик на плече крутил головой — он тоже чувствовал напряжение. Живой чётко шёл рядом, прижимаясь к ноге — обучен.

У третьего дома от края я заметил собаку. Пёс был привязан к столбу забора верёвкой, которая врезалась в шею. Миска пустая, вода в плошке затхлая. Пёс рвался и скулил, натягивая верёвку.

Неужели хозяин бьёт? Хотя вряд ли, наверное, болен.

На площади стоял трактир — приземистый бревенчатый дом с покосившейся вывеской. Из-за двери доносился чересчур громкий и злой гул.

Я уверенно толкнул дверь и шагнул внутрь.

Меня никто не заметил.

Трактир был набит людьми. Человек сто, может больше — вся деревня. Стояли, сидели, подпирали стены и…

Орали друг на друга.

В центре зала за столом сидел староста — грузный мужик лет пятидесяти с натянутыми от крика жилами на шее. Он пытался говорить, но его перекрикивали.

— Уже четвёртая туша за неделю! — орал кто-то из задних рядов. — ЧЕТВЁРТАЯ! А ты сидишь и языком чешешь!

— Я караул ставил! — гаркнул староста. — Две ночи подряд! Никто ничего не видел!

— А может, и видели, да рассказывать не хотят! — визгнула баба в платке. — Может, знают кто это, да молчат!

— Ты на кого намекаешь?! — рявкнул мужик у стойки. Здоровенный, руки по локоть красные, фартук заляпанный. Сразу видно — мясник после работы. — На меня опять? Я мясо разделываю, а не оленей в лесу жру!

— А кто ж ещё? — баба не унималась. — У тебя руки вечно в крови, живёшь на отшибе, бобылем, с людьми не разговариваешь! Что мы про тебя знаем?

— Да пошла ты! — мясник стукнул кулаком по стойке. — Я тридцать лет в этой деревне живу! Тридцать! Скотину вашу резал, свадьбы ваши кормил, а теперь я у вас зверь лесной?!

Гул усилился. Кто-то поддержал мясника, а кто-то — бабу. Староста хлопнул ладонью по столу.

— Тихо! Тихо, я сказал!

Из угла поднялся жилистый мужик с обветренным лицом.

— А чего вы на Митяя взъелись? — голос у него оказался скрипучий и раздражённый. — Лучше спросите, куда мои две козы делись! Хоп, а утром пусто — нет их! Ни крови, ни шерсти!

— Так может ты их сам и зарубил, чтобы взгляды отвести, пастух чёртов! — крикнул кто-то. — А теперь на других списываешь!

— Ах ты сволочь! — пастух шагнул к крикнувшему, и двое мужиков перехватили его за плечи.

— Отпустите! — рвался Фёдор. — Я ему сейчас!..

— Сядь! — рявкнул староста. — Фёдор, сядь на место!

Пастуха усадили. Он сидел и сопел, красный до ушей — руки тряслись.

Следующие полчаса я стоял и слушал, как деревня варилась в собственном страхе.

Каждый подозревал каждого.

Старуха у печки рассказывала, что видела ночью длинную тень за сараем — аж на четырёх ногах. Мужик из заднего ряда клялся, что слышал вой из оврага. Молодая баба с ребёнком на руках тихо плакала и говорила, что боится выпускать детей во двор.