Эпоха великих реформ. Исторические справки. В двух томах. Том 1
Шрифт:
На эту не только хронологическую, но и логическую, причинную связь между крестьянскою и судебною реформами настойчиво указывают ближайшие деятели ее. Член государственного совета Н. И. Стояновский в речи, произнесенной в 1880 г. в петербургском юридическом обществе, между прочим, говорил: «В 1861 г. судебная реформа сделалась настоятельною. До этого времени для 25 миллионов народа почти единственными судьями были помещики; они имели право налагать все виды наказания, кроме отдачи в каторжные работы и наказания кнутом (до 1840 г.) или плетьми, установленного образца (после 1845 г.)» [333] . «Положения 19 февраля 1861 г., говорит другой деятель и главный руководитель судебной реформы, знаменитый статс-секретарь департамента законов Государственного совета С. И. Зарудный (см. дальше), прекратили эти крепостные порядки. Тогда и высшие наши сановники поняли, что для России так же точно, как и для всякого порядочного государства, явилась безотлагательная надобность в суде скором и справедливом. Вот задача Судебных Уставов. Если бы в 1861 году не состоялось освобождение крестьян с землею, то ни в каком случае не были бы 20 ноября 1864 г. утверждены Судебные Уставы» [334] .
333
Журн. гражд. права, 1882. № 9.
334
См .Русс. Старину, 1888 г. № 9.
Огромное влияние освобождения крестьян на все последующие реформы засвидетельствовано и официально. «Уничтожение крепостного состояния, – читаем в журнале Государственного совета 1862 г., – провело столь резкую черту между прежним и новым порядком вещей, что некоторые относящиеся к судопроизводству начала (смешение властей, сословные суды и проч.), более или менее соответствовавшие прежнему гражданскому быту половины населения нашего обширного отечества, теперь обратились в недостатки. Первое начало – смешение властей, было отчасти неизбежным последствием крепостного состояния. Смешение властей, проникавшее в отдельные управления, должно было проникнуть и в общее управление империи, и ныне все административные власти, начиная от станового пристава и до губернатора и даже до министров, вмешиваясь в силу самого закона в ход судебных дел и тем самым ослабляя истинное значение суда, останавливают правильное отправление правосудия… Указанные начала, истекающие из прежнего устройства нашего общества, имеют между собою такую непосредственную связь, что при осуществлении одного из них были неизбежны и другие, и потому ныне, с уничтожением самой причины, оправдывавшей до некоторой степени прежний порядок, необходимо одновременно устранить все эти органические недостатки теперешнего судопроизводства» [335] .
335
См. Т. XVIII. Дела о преобразовании судебной части в России. С. 55, 57.
Император Николай I, лежа уже на смертном одре и завещая своему преемнику освобождение крестьян, сказал ему: «Сдаю тебе команду, но не в таком порядке, как желал, оставляю тебе много забот и трудов» [336] . Первою и величайшею заботою нового царствования было освобождение гражданской личности народа. Вслед за этой реформой и в непосредственной связи с ней были произведены другие реформы 60-х годов, имевшие целью ослабить бюрократическое все-властье и произвол, обеспечить права личности, дать простор общественной самодеятельности, расширить свободу слова и научного исследования, без которой немыслимо общественное благосостояние, – словом, обновить во всех частях старую, пропитанную духом крепостного права и недоверия к обществу, правительственную систему опеки или «команду», несостоятельность которой так наглядно и грозно сказалась в потрясающем, но бесплодном мартирологе пылающего Севастополя, и которая обусловливала указанный «непорядок в команде».
336
См. н. Материалы, I, 97. В монографии Декардона, в которой отведено обширное историческое введение царствованию Николая I, слова эти переданы так: «Alexandre, je vous laisse le poste que j’ ai occupe pendant trente ans et je vous prie de me pardonner la situation des choses; j’ ai fait ce que j’ ai pu, je regrette de n’ avoir pu mieux faire». См. С. 215–216. С. De Cardonne. L’ Empereur Alexandre II. Paris, 1883. Недавно опубликованный журнал Госуд. совета 19 февраля 1855 г. показывает, что первая версия точнее (см. Правит. Вестник, 16 апр. 1893 г.).
Глава вторая
Роль тверского дворянства в крестьянской реформе
(Эпизод из жизни общественного движения 60-х гг.)
Настоящее правительство не видит настоящего народа только в неподвижной массе; оно вызывает из массы лучшие силы, оно не боится этих сил, оно в тесном союзе с ними. Правительство слабое не может проводить либеральных мер спокойно; оно рискует подвергнуть народ тем болезненным припадкам, которые называются революциею, ибо возбудив, освободив известную силу, надобно и направить ее. Правительство сильное имеет право быть безнаказанно либеральным; и только люди очень близорукие считают нелиберальные правительства сильными, вследствие их нелиберальных мер. Давить и душить очень легко, особенной силы тут не требуется. Дайте волю слабому ребенку, и сколько хороших вещей он перепортит, перебьет, переломает. Обращаться с вещами безжизненными очень просто; но другие приемы-потруднее и посложнее-требуются при обращении с телом живым, при охранении и развитии жизни.
I
Минуло уже более тридцати лет со дня объявления великого законодательного акта 19 февраля 1861 г. Невзирая на этот довольно значительный период времени, некоторые стороны крестьянской реформы остаются еще в тени. Нельзя сказать, чтобы это явление всецело объяснялось неблагоприятными цензурными условиями. Наряду с ними следует поставить недостаточную известность материалов крестьянской реформы. Несмотря на то, что, начиная с конца 50-х гг., печаталась и печатается масса данных, касающихся ее хода, несмотря на появление в 1862–1868 гг. монументального труда г. Скребицкого, многие сведения остаются пока под спудом [337] . Таковы, например, Положения губернских комитетов, подлинные акты коих вовсе или почти вовсе неизвестны в публике, что создает неверное представление о факторах, так или иначе влиявших на движение и исход великого преобразования. Положение Тверского губернского комитета в ряду этих трудов занимает первое место.
337
Крестьянское дело в царствование императора Александра II – сост. А. Скребицкий. Том I–IV. Бонн, 1862–1868; Н. П. Семенова. Освобождение крестьян. СПб., 1889. Т. I. С. 38.
Положения комитетов заслуживают тем большего внимания, что они колеблют общепринятый и довольно прочно установившийся взгляд на деятельность губернских комитетов. «В обществе существует легенда, – замечает в своем известном труде о крестьянской реформе проф. Иванюков, – будто положения дворянских комитетов представляют целиком безобразный и ни к чему негодный хлам крепостнических тенденций, в котором только кое-где, в голове случайно замешавшихся единиц, мелькали здравая мысль и добросовестное отношение; будто Положение 19 февраля сочинил (курсив подлинника) кружок умных и честных либералов, а общество ни при чем и скорее мешало» [338] . Чем более уясняется прагматическая история освобождения крестьян, тем более теряет почву помянутая легенда, и становится ясным, что если эта трудная реформа, вызывавшая столько опасений и противодействий в высших сферах, была доведена до благополучного конца, то только благодаря тому обстоятельству, что правительство шло рука об руку с меньшею, лучшею частью дворянства, а главное, было солидарно с либерально настроенным общественным мнением и его выразительницею, прогрессивною печатью, горячо защищавшею интересы народа.
338
И. И. Иванюков. «Падение крепостного права в России». СПб., 1882. С. 166.
Утверждать в настоящее время, что дворянство еп masse оказалось на высоте выпавшей на его долю трудной и щекотливой задачи, значило бы грешить против истины, засвидетельствованной самыми бесспорными документами. Министр внутренних дел С. С. Ланской в своей записке от августа 1859 г. удостоверяет, что большинство дворянства не оправдало ожиданий правительства и прямо или косвенно стремилось к сохранению крепостной зависимости в более или менее искусно замаскированной форме [339] . В той же записке своей государю Ланской писал: «В большинстве проектов, представленных комитетами, не замечается беспристрастного соблюдения интересов обоих сословий, нет даже ясного понимания самых выгод помещиков; в них выражалось стремление к безземельному освобождению крестьян, и в то же время затрудняются им переходы». В опубликованных собственноручных отметках покойного Александра II на адресе одного из корифеев крепостнической партии камергера М. А. Безобразова имеется любопытная отметка, заключающая характеристику настроения дворянства вообще. Против слов адреса, подчеркнутых Государем: «Дворянство горячо сочувствует Государю; оно доказало готовность свою исполнить его волю» – стоит собственноручная ироническая отметка государя: «Хорошо доказало!» [340] .
339
Н. П. Семенов. «Освобождение крестьян в России». СПб., 1889. Т. I. С. 828–830. До конца большинство дворянства стояло за обезземеление крестьян (см. н. с. проф. Иванюкова. С. 234 и след, и с. 828 н. с. Семенова, т. I, вышеупомянутую записку мин. внутр. дел), признанное «безумием» еще Николаем I. – В «Воспоминаниях» г-жи Смирновой находим такой отзыв Николая 1 об Екатерине II. Екатерина II сделала крупную ошибку, закрепив крестьян в Украйне. Государь кончил словами: «Философы не научат царствовать. Моя бабка была умнее этих краснобаев в тех случаях, когда слушалась своего сердца и здравого смысла, но в те времена все ловились на их фразы. Они советовали ей освободить крестьян без наделов; это безумие (см. Сев. Вестн. 1893. № 4). Сколько известно, философы никогда не советовали закрепощения крестьян в Малороссии, которое было введено «либеральною крепостницею» Екатериною II, несмотря на то, что она раньше говорила: «Свобода душа всего на свете, без тебя все мертво».
340
См. том II назв. сб. Семенова. С. 951. —Против того места письма Паскевича, где говорилось, что предположения Редакцион. комиссии могут быть введены в действие только силою, имеется отметка Государя: «Да, если дворянство будет продолжать упорствовать» (см. Дневник Валуева в Русской Старине, 1891. №ю. С. 146).
О характере мотивов и степени искренности дворянских адресов об освобождении крестьян мы находим весьма ценные указания в записке А. И.Левшина, товарища министра внутренних дел, державшего в начале реформы в своих руках все нити крестьянского дела. Отзыв Левшина заслуживает тем большего внимания, что исходит от лица, заведомо благорасположенного к дворянству. Указав на то, что адресы литовского дворянства желали освобождения крестьян без земли, а петербургский (ямбургский) даже говорил не об освобождении, а об улучшении быта, Левшин переходит к нижегородскому дворянству. Оно, будучи увлечено нижегородским губернатором декабристом Муравьевым, бывшим в ссылке за участие в восстании 14 декабря 1825 г., отозвалось на призыв правительства с энтузиазмом, который однако вскоре охладел. Несмотря на увлечение, с которым нижегородское дворянство в этом случае отозвалось на общий вызов правительства, последствия показали, пишет Левшин, что оно действовало бессознательно, что порыв его был более театральный, нежели на рассуждении основанный: получив рескрипт, они прислали в Петербург благодарить Государя двух депутатов, которые между тем объявили, что они находят рескрипт неудобоисполнимым, что они полагали отпустить крестьян без земли и проч. Несмотря на то, пример нижегородского дворянства так был значителен, что Государь после него стал уже с нетерпением ожидать вызова московского дворянства, и так как его долго не было, то под рукою было замечено генерал-губернатору графу Закревскому неприличие этой медленности для старой столицы. Волею и неволею москвичи отозвались в первой половине января 1858 г., а потому Закревскому послан такой же рескрипт 16 января. О последующих затем вызовах дворянства и ответных рескриптах Левшин говорит так: это были уже действия нормальные, более или менее запоздалые, и имели своим источником не энтузиазм, а невозможность какой-либо губернии отстать от других и напоминания, деланные от министерства губернаторам. Чистосердечного, на убеждении основанного вызова освободить крестьян не было ни в одной губернии; но всеми вышеописанными маневрами правительство приобрело возможность сказать торжественно крестьянам помещичьим, что владельцы их сами пожелали дать им свободу [341] .
341
См. записку Левшина в Русском Арх., 1885. № 8. С. 537. Ср. примеч. 25. О настроении дворянства см. главу III книги моей: «А. М. Унковский и освобождение крестьян». Когда оглашен был рескрипт 20 ноября 1857 г., возвещавший о намерении правительства приступить к отмене крепостного права, большинство помещиков были ошеломлены как громом из ясного неба. Родившись и выросши среди обстановки крепостного права, Коробочки, да и не одни Коробочки того времени, склонны были видеть в конце неволи народа конец мира. Они не могли себе представить, как можно было жить порядочному человеку, если пьедесталом ему не будут служить рабы. Г-жи Падейковы уже на Григория Декаполита (т. е. 20 ноября), по словам Салтыкова, видели плохие сны. Огромное большинство дворян по неразвитости не понимало требований века и, отождествляя свои жестокие привилегии с пользой государства, было убеждено в невозможности тронуть вековой устой русской жизни. Афанасьев-Чуж-бинский рассказывает такую сцену, записанную им в одной из центральных губерний и характеризующую настроение дворян в конце 50-х гг. Спор, напоминающий благонамеренные страницы дневника кн. Мещерского в Гражданине, происходит между молодым либералом-западником, побывавшим в Европе и кое-что нахватавшим, и консерватором – старым ротмистром. Западник ссылается на равенство людей, на человеческое достоинство, на историю. Ротмистр указывает на Ветхий завет, на установленный порядок вещей и, стуча кулаком по столу, восклицает:
– А я вам скажу, что у нас нужны две вещи: палка и ежовые рукавицы.
– Да отчего? – спрашивает собеседник.
– Оттого, что дворянин и помещик обязан держать в повиновении.
Многие аплодируют.
– А исторический ход событий? – замечает западник.
– Скажите лучше истерический, – возражает ротмистр.
– Ха, ха, ха! – раздалось вокруг.
– Вы, значит, не изучили человека? – робко вставляет либерал.
– Кто? Я? Ну, уж извините, я так изучил человека, что вам и во сне не снилось. Эй! Сенька!
– Опрометью сквозь толпу протеснился Сенька, держа в одной руке трубку, в другой – бумажку для зажигания.
– Сенька! Кто был умнее всех людей на свете?
– Ной.
– Почему?
– Он первый придумал давить гроздья винограда для потехи сердца человеческого.
– Ха, ха, ха! – послышалось отовсюду, – вот бестия!
– Сенька!
– Чего изволите!
– Что сильнее всего на свете!
– Палка!
– А кто вреднее всего на свете?
– Книжники и писаки (Морской сборник, 1861. № 1).
«В нашем обществе, – писал один помещик, – толки о свободе крестьян стали мало-помалу прекращаться; зато учителя и приказные с жаром защищают эмансипацию. Это потому, что им терять нечего, а напротив, они же станут в мутной воде ловить рыбу. Сей достопочтеннейшей публике охотно верят мелочные лавочники, цирюльники, мастеровые, дворовые люди, собираясь на чайные и пуншевые беседы в трактирах и белых харчевнях, рассуждая там о благе нашей матушки России. Их подслушивают извозчики, городские и загородные ямщики, ездящие по большим дорогам, и сеют эти плевелы всюду. Недавно разнеслась молва, что для подавления подобных толков готовится высочайший манифест. Дай-то Бог, чтобы это сбылось, тогда бы мы вышли из затруднения и двусмысленного положения» (Русск. Стар. 1867, ноябрь).
Такое поведение первенствующего «образованного» сословия было печально, некрасиво, но объяснимо. Смысл и источник его очень просто и вразумительно объяснил Я. И. Ростовцев в своем предсмертном письме (или, как называли, завещании) к императору Александру II от 23 октября 1859 г. «Большинство дворянских комитетов, – писал он, – смотрело надело с точки зрения частных интересов и гражданского права, меньшинство же – с точки зрения общественной пользы, государственной необходимости и государственного права; огромное число врагов реформы, не понимая этой необходимости, придумало против Редакционной комиссии обвинение в желании обобрать дворян и произвести анархию» [342] … До такой степени у большинства депутатов преобладало это частноправовое воззрение на дело, что когда заходила речь об отчуждении дворянской собственности для наделения крестьян землею, то многие из них открыто, горячо и, по-видимо-му, bona fide заявляли и в губернских комитетах, и в Редакционной комиссии, что за себя они готовы приносить жертвы, но не считают себя вправе и уполномоченными «жертвовать интересами дворян, которых они удостоены чести быть представителями» [343] .
342
Н. сб. Семенова. Т. II. С. 928–929.
343
См. особое мнение Милюкова в прил. к пол. тверск. ком., с. 5, а также в т. II н. с. Семенова. С. 32. Мнение яросл. деп. Васильева.
Таким образом большинство дворянских депутатов смотрело на себя не как на носителей государственно-общественной миссии, призванных вершить общественное дело с точки зрения общей государственной пользы и справедливости, а как на излюбленных адвокатов своего сословия, избранных им ad hoc для твердого отстаиванья его узких материальных частносословных интересов и привилегий.
В этой близорукости, в этом неуменьи подняться выше своих узкосословных интересов, в этой неспособности различать области частных и государственных интересов заключалась едва ли не основная ошибка дворянского большинства, приведшая его к обвинению своих противников в революционных и анархических стремлениях [344] .
344
См. н. с. Семенова. С. 929, 951. Как ни печально это историческое явление, но игнорировать или замаскировать его невозможно и незачем. Гораздо полезнее доискаться его причин. Причин этого прискорбного явления было несколько и одна из главных – политическая и умственная неразвитость помещичьей среды, что в свою очередь обусловливалось неблагоприятными условиями, в которые поставлена была в то время умственная жизнь России. В этом согласны люди самых противоположных мировоззрений. Умереннейший из умеренных бюрократов – помянутый Левшин, отмечая ту громадную просветительную услугу, которою в конце 50-х гг., с облегчением цензуры, оказала русская журналистика 50-60-х гг. делу освобождения распространением в дворянских и помещичьих кругах здоровых социальных и экономических воззрений о личности и отношениях ее к обществу, – справедливо указывает, в извинение дворянства, что, благодаря цензурным условиям николаевского времени, оно лишено было возможности ознакомиться с историей крепостного состояния и его зловредными последствиями. «Где и как могло дворянство вдруг просветиться и изучить все стороны этого важного вопроса, – справедливо недоумевает Левшин, – когда до появления рескриптов (т. е. до конца 1857 г.) не было дозволено ни писать, ни даже говорить об освобождении крестьян во всех концах России» (Русс. Арх., н. №. С. 573) – Такой же взгляд высказывает в своем известном труде и знаток истории крестьянского вопроса В. И. Семевский. «Правительство, очевидно, не замечало, – говорит он, – что между упорным крепостничеством и лишенным гуманизирующего влияния печати дворянством была прямая связь». Крест, вопрос, II, 234.
Судить за это чересчур строго тогдашнее дворянство едва ли будет вполне справедливо, ввиду невысокого его общественного развития. Конечно, если сравнивать его поведение с образом действий высших сословий во Франции и Пруссии в деле отмены феодальных привилегий, то сравнение, может быть, окажется не в пользу русского дворянства. Но если припомнить события современной жизни и принять во внимание, как поступало то или другое сословие, когда интересы его как целого или даже отдельной группы членов сталкивались с другими интересами, то, быть может, к дворянству будем менее строги. Оно, конечно, noblesse oblige, но разве меньше обязывает высшее образование и сознание достоинства передовой либеральной корпорации? А между тем припомним, как поступили недавно, не то что московские купцы, которые подняли страшный вопль по поводу французской выставки в Москве, а московские присяжные поверенные в вопросе о помощниках, когда в 80-х гг. выступила на сцену «статистика ртов» и антисемитская травля.