Чтение онлайн

Прислушиваюсь к себе. Не к мыслям, а к тому, что под ними. И чувствую, как внутри, на месте той пустоты, начинает разрастаться чёрная дыра. Она втягивает в себя всё: звуки, свет, способность чувствовать что-либо, кроме неё самой. Я падаю в неё. Беспомощно и бесконечно.

Хочется кричать. Крик собирается где-то в груди, клокочет в солнечном сплетении, поднимается… и застревает. Выдыхается тихим, сдавленным стоном. Мне просто тупо, физически, животно больно. И тут происходит нечто, на что у меня не хватает сил даже отреагировать.

Кровать подо мной чуть прогибается. Эрен садится на край. Неловко, будто эта мягкая поверхность для него — незнакомая, нестабильная почва. Его лицо всё так же высечено из гранита, но я вижу, как с усилием сглатывает. Как его пальцы, лежащие на коленях, сначала сжимаются в кулаки, белея в суставах, а потом с силой, почти насильственно разжимаются. Его движения деревянные, лишённые всякой естественной плавности, будто каждое мышце он отдаёт отдельный, трудный приказ.

Он не смотрит на меня. Лицо всё так же напряжено, профиль резок и беспощаден. Но его руки — эти большие, привыкшие к власти и контролю руки — осторожно, почти с нерешительностью, приподнимают меня.

Я обмякаю, как тряпичная кукла. Он не знает, как меня держать. Устраивает меня как-то криво, косо, так что моё плечо упирается ему в грудь, а голова бессильно падает. Его собственное тело при этом остаётся жёстким, неподатливым — он не прижимает меня, а скорее создаёт вокруг меня неустойчивый каркас. И затем… он обнимает меня. Это не объятие. Это жест. Неловкий, неумелый, будто он по инструкции собирает хрупкий механизм, боясь сломать. Одна его рука лежит у меня на спине, другая — чуть выше талии. И через мгновение его ладонь начинает двигаться. Слегка. Жёстко. Он гладит меня по спине, будто оттирая пятно или пытаясь успокоить испуганное животное. Ровными, механическими движениями вверх-вниз. Его дыхание у моего виска ровное, нарочито спокойное, но я чувствую, как бьётся его сердце — глухо, часто и сильно, как будто оно рвётся из его железной клетки.

И в этом деревянном, лишённом всякой нежности прикосновении — вся правда о нём. Человек, закованный в броню собственных принципов и холодного расчёта, совершенно не умеющий проявлять эмпатию. Для которого это простое человеческое утешение — настоящий подвиг, требующий преодоления самого себя.

Ледяная пустота внутри никуда не девается. Она по-прежнему там, огромная и чёрная. Но теперь её край чуть тронут этим неуклюжим теплом. От этой мысли что-то сжимается в груди уже не от одной только боли. Он рядом. Он, виновник и созидатель всего этого ада, не ушёл. Не оставил меня наедине с этим падением в ничто. Он здесь. Чужой. Неприступный. Но здесь.

Мы — чужие. Наши миры разделены пропастью непонимания, боли и расчёта. Но в этой тихой палате, где пахнет смертью надежд, он, сжавшись от собственной неумелости, держит меня. Его тело — это крепость, которую он на мгновение приоткрыл, сам не зная, что делать с тем, кто внутри. И на одно это мгновение — кривое, косое, неловкое — мы не чужие. Мы просто два человека, потерявшие что-то, чего даже не успели назвать. И этого, этого горького, несовершенного «рядом», сейчас достаточно, чтобы не разбиться окончательно.

— Амина!

Смутно знакомый голос заставляет меня очнуться от своих невеселых размышлений за последние недели и оглянуться по сторонам. Оборачиваюсь и чувствую, как улыбка трогает мои губы, широкая, неконтролируемая. Через мгновение я ловлю себя на том, что мне этого стоило не делать. Улыбаться человеку, который направляется ко мне. Быстро сжимаю губы, стараюсь выглядеть вежливой и приветливой.

— Умар! — всё же радость прорывается в голосе.

Я делаю шаг навстречу. Когда мы были младше, когда он меня звал, я без раздумий бежала к нему и останавливалась почти вплотную. Тогда никто из нас двоих ничего не думал. Сейчас Умар, несмотря на то что широко улыбается, останавливается, чётко выдерживая дистанцию в полтора метра. Как будто кто-то невидимый нарисовал между нами черту.

— Я думала, ты уже уехал.

— Планы поменялись, — он пожимает плечами, и в его глазах читается лёгкая усталость. — Задержусь. Ты свободна? Есть время на чашку чая? По старой дружбы.

— Да, конечно, — соглашаюсь сразу, на автомате, и тут же внутри что-то сжимается. Зря. Но отказываться теперь — значит признавать, что у меня нет права на чашку чая со старым другом. Значит, показать ему и себе, что я заложница собственной жизни. — Пойдём в кафе, там всегда людно.

Выбранной мной наугад кафе находится через дорогу. Мы идем к нему, между нами та самая приличная дистанция. Вряд ли со стороны, глядя на нас, можно подумать о неприличном. Мы идём, как могут идти бывшие одноклассники, случайно встретившиеся спустя несколько лет после выпуска. Но внутри меня всё звенит от напряжения. Я ловлю себя на том, что украдкой сканирую толпу, ищу знакомые лица охраны, взгляд из-за столика. Паранойя. Но в моём мире она имеет вкус и цвет — вкус металла и цвет его глаз.

В кафе официант находит для нас свободный столик, внутри, как и на веранде полная посадка. Умар заказывает чай, начинает рассказывать о своих делах за границей, смешные истории из детства. Где-то я улыбаюсь, где-то вставляю свои воспоминания, где-то просто киваю. В какой-то момент, смеясь над его шуткой, ловлю на себе его взгляд. От этого взгляда смех застревает где-то в горле, я продолжаю улыбаться, но при этом испытываю некую неловкость.

Он смотрит на меня слишком тепло. Не как на товарища по играм из детства с двумя косичками, не как на замужнюю женщину, вышедшую, по общему мнению, по большой любви. Он смотрит так, словно хотел бы, чтобы я стала его…

Мне становится неловко и стыдно. Я пытаюсь уговорить себя, что придумала этот взгляд, накрутила на ровном месте. Взгляды не караются законом, однако, они меня смущают и беспокоят.

Умар тут вспоминает, как мы бесстыдно нарушали закон, воруя яблоки из соседнего сада, несмотря на то, что нам было по десять лет. Я смеюсь. Было забавно это вспомнить, тогда казалось, что мы совершаем подвиг, а по сути, это настоящее хулиганство.

Смех застывает на губах, превращаясь в окаменевшую гримасу. К нашему столику подходят двое. Мужчины в штатском. Костюмы неброские, но идеально сидят, подчеркивая не моду, а авторитет. На лицах вежливое, непроницаемое внимание. Можно подумать, они спросят, свободен ли стул. Но по их позе, по тому, как они держат руки — свободно, готовыми к движению, — я узнаю в них отражение знакомого до ужаса человека. Это люди закона.

Мир в кафе не замирает, но для меня звуки приглушаются, превращаясь в глухой гул. Я вижу, как Умар замечает их, и его улыбка медленно сползает с лица. Не страх, а настороженное понимание. Он тоже узнаёт этот тип.

— Умар Джангирович? — голос одного из мужчин ровный, без эмоций, как чтение инструкции. Вежливость в нём ледяная и безличная.

— Да, я, — Умар отодвигает стул, чтобы встать. Его движение чуть замедленно, будто он даёт себе секунду оценить ситуацию. — Чем могу помочь?