Чтение онлайн

Я встаю. Он замирает, глядя на меня снизу вверх.

— Строгость закона, Умар Джангирович, — говорю я, подходя к двери, — вещь неумолимая. Особенно когда речь идёт о соучастии. Даже косвенном. Особенно когда это соучастие касается моей семьи.

Я открываю дверь. В проёме стоит сотрудник.

— Дело передать в суд. По всем пунктам. Никаких поблажек.

— Слушаюсь.

Я выхожу, не оглядываясь. Холодное удовлетворение разливается внутри. Я наказал пешку. Послал чёткий сигнал кукловоду. Надеюсь, что Ратмир его услышит, даже не смотря на то, что сейчас подвывает где-то от боли и страха. Я защитил периметр. Амина в центре этого урагана, но она даже не почувствует порывов ветра. Она не узнает об Умаре. Не узнает об избиении брата. Не узнает, какая вокруг нее идёт война. Для неё мир останется прежним: тихой, тоскливой клеткой. А я буду тем, кто контролирует, кто и на каком расстоянии может приближаться к прутьям этой клетки. И это к лучшему. Её неведение — её безопасность. А моя абсолютная власть над всем, что её касается, — моё спокойствие.

Однако существуют формальности. Как бы мне не хотелось, Амину следует допросить как свидетельницу. Нахожу жену в холле на первом этаже, хотя почему-то думал, что она давно уехала. Замираю в стороне, наблюдаю.

Она сидит на жёстком диванчике с прямой, почти деревянной спиной. Не моргает. Её взгляд не рассеянный, а сфокусированный. Она следит за каждым, кто выходит из-за угла, из-за той двери с табличкой «Вход посторонним запрещён». Мышка. Наивная, глупая мышка, которая решила охранять нору от котов, не понимая, что те самые коты уже давно разобрались, кто из них хищник, а кто — добыча. А она сидит здесь, переживает. За того придурка Умара? Неважно. Суть одна: она в центре игры, правил которой не знает, и пытается своими крошечными силами что-то изменить. Это одновременно раздражает и… трогает. Глупым, детским образом.

Подхожу. Она вздрагивает, заметив меня, и мгновенно вскакивает, будто пойманная на месте преступления.

— Пойдём, — говорю я, ничего ей не объясняя. Просто разворачиваюсь и иду к тому самому коридору.

Она следует за мной. Слышу её торопливые, мелкие шаги. Не спрашивает, куда. Не спрашивает, зачем. Не спрашивает об Умаре. Молчание с её стороны — новая, странная тактика. Или просто шок. В лифте она стоит, прижавшись в угол, дыша мелко и часто. Не смотрит на меня. Смотрит на цифры, меняющиеся над дверью.

Привожу её в небольшой, нейтральный кабинет для допросов — не тот, где был Умар. Здесь свет ярче, столы меньше, но атмосфера всё та же: стерильный, безличный контроль. Она замирает на пороге, будто переступить через него, значит пересечь какую-то невидимую черту. Я указываю ей на стул.

— Садись.

Она садится. Спина снова выпрямляется, руки складываются на коленях. Но я вижу, как её пальцы вцепляются в ткань платья, костяшки белеют. Она тушуется. Эта обстановка, эти голые стены, этот запах остывшего кофе и пыли на крышке ноутбука — всё это для неё инородно и враждебно. Она никогда не была в подобном месте. И это хорошо. Ее прошлое, несмотря на отчима и брата, было достаточно чистым, чтобы не сталкиваться с системой так близко.

Я сажусь напротив, включаю ноутбук. Звук запускающейся системы громко щёлкает в тишине. Она вздрагивает.

— Твои показания как свидетельницы, — говорю я, не глядя на неё, уставившись в экран. — Время, место встречи. Содержание разговора. Всё, что помнишь.

Начинаю задавать вопросы. Формальные, сухие. Во сколько зашли в кафе. Что заказали. О чём говорили сначала. Она отвечает тихо, запинаясь, путаясь в мелочах. Голос дрожит. Она боится. Но не меня. Она боится ситуации. Боится сказать что-то не так и навредить. Навредить Умару.

Я печатаю её ответы. Звук клавиш отрывистый, металлический. Каждый щелчок заставляет её слегка моргнуть. Она смотрит на мои руки. На моё лицо. Ищет в нём хоть какую-то подсказку, намёк, эмоцию. Но моё лицо — каменная маска. Я наблюдаю за ней краем глаза. Вижу, как её страх постепенно сменяется растерянностью, а затем — немым вопросом, который висит в воздухе между нами. «Что с ним? Что будет? Зачем всё это?»

Но она не спрашивает. Она лишь сжимает губы и продолжает отвечать на мои бесполезные вопросы о сорте чая и яблоках из детства. Она всё ещё думает, что это протокол. Что это закон.

А я смотрю на неё и окончательно понимаю: мышь не имеет ни малейшего понятия, чем промышляют коты за её спиной. Она не видит связи между Умаром, Ратмиром, тем фото и своим положением здесь. Она видит только то, что друг в беде, а муж, превратившийся в бездушного клерка, почему-то не спасает, а лишь фиксирует её беспомощность.

И в этом её главная слабость. И моя — сила. Потому что пока она гадает о судьбе одного трутня, я уже прихлопнул и его, и того, кто его прислал. А она даже не почувствовала, как над её головой свелась партия, в которой она была всего лишь разменной фигурой. И так будет всегда. Потому что я не позволю ни одной мышке понять логику котов.

— Свободна, — отрезаю я, закрывая ноутбук. Звук щелчка в тишине кабинета звучит как выстрел.

Она не шевелится. Только глаза, огромные и тёмные. Хлопает ресницами, будто пытается осмыслить эти два слова.

— Езжай домой, — повторяю, вставая. Пора заканчивать этот цирк.

— А Умар? Ты же его отпустишь?

В голосе столько наглой, детской веры в моё милосердие, что кожу сводит. Как будто я какой-то добрый дядя, а не человек, который только что оформил на её «друга» путевку в СИЗО.

— С твоим другом будем разбираться, — отвечаю я, и фраза ложится между нами ледяной плитой, отсекая все дальнейшие вопросы. Мы итак далеки друг от друга, события последних недель отдаляют еще дальше.

Но она не уходит. Сидит, уставившись в стол, и её молчаливое упрямство раздражает сильнее любых слов. Нужно сломать этот ступор. Дать ей что-то пережевать вместо мыслей об Умаре.

— Я договорился о курсах, — говорю я, делая вид, что собираю бумаги в папку, не глядя на неё. — По составлению психологического портрета преступника. На базе центрального отдела. Завтра начало.

Наступает тишина. Потом резкий, почти неслышный вдох. Я поднимаю взгляд. Всё её лицо преобразилось. Глаза, ещё секунду назад полные страха и тоски, теперь горят. В них вспыхнул тот самый огонь, которого я раньше не видел. Ни на свадьбе, ни в постели, ни в библиотеке. Чистый, неотфильтрованный азарт. Она даже не пытается его скрыть.

И тут происходит нечто нелепое. Она сжимает кулаки и дергает ими перед собой, коротко, по-детски неловко, будто только что забила победный гол. Этот жалкий, искренний жест настолько нелеп и так контрастирует с казённой обстановкой кабинета, что я не могу сдержаться. Уголок моих губ сам собой дёргается в короткой, скупой усмешке.

Забавно. Почему-то это нравится. Видеть её не сломленной и не покорной, а... живой. Ожившей от одной возможности, которую я ей бросил, как кость. В этом есть какая-то прелесть. Своеобразное, почти что собственническое удовлетворение. Я могу не только ломать. Я могу и давать. И контролировать то, что рождает в ней эту искру.

— Так что собирайся, — говорю я, и мой голос звучит чуть менее официально. — Завтра приедешь в центральный отдел. Не опаздывай.

Она кивает, быстро, снова и снова, и на её губах дрожит начало улыбки, которую она пытается сдержать. Потом вскакивает и почти выбегает из кабинета, забыв даже попрощаться.