Чтение онлайн

Поэтому впервые в истории Хоральной синагоги на эту должность пригласили хабадника, минского раввина Менахема-Менделя Глускина, известного, впрочем, своей толерантностью к митнагедам. Раввин Глускин был вдов и самостоятельно растил четырех дочерей. В Минске раввина притесняли и лишили жилья. Надеясь на обещанную квартиру в Ленинграде, Глускин принял предложение Хоральной синагоги и летом 1934 г. переехал туда вместе с дочерьми. Однако, как выяснилось, квартирные деньги были растрачены, так что семья раввина и в Ленинграде продолжала полубездомное существование, ютилась по разным углам. Прихожане вскоре признали авторитет нового раввина, оценили качество его проповедей («дрошей»). Вместе с тем в управление синагогой и в организационные дела он не вмешивался. Раввин Глускин прожил в Ленинграде только два года. Плохие бытовые условия подорвали его здоровье, и он умер 27 ноября 1936 г. в проходной комнате чужой квартиры. Похороны и надмогильный памятник раввину оплатила община. Она же выплачивала скромную стипендию его младшей дочери Гите, пока та не закончила школу.

Преобладание любавичских хасидов в религиозной жизни проявилось не только в выборах раввина, но и в том, что только им, в условиях 30-х, удалось создать и поддерживать вечерние курсы по Торе и Талмуду. Кроме Ленинграда такие курсы, называвшиеся «Тиферес Бахурим», существовали в Москве, Минске, Невеле, Самарканде, Витебске. Ленинградский кружок «Тиферес Бахурим» образовался, видимо, в 1932 г. Его посещали, как правило, молодые люди — студенты, интеллигенты, торговые работники, не имевшие систематического религиозного образования. Объединенные интересом к иудаизму, они собирались на исходе субботы для изучения Талмуда и хасидизма под руководством Эльханана Морозова, бывшего секретаря Любавичского ребе. Вместе молодежь встречала и еврейские праздники. Аналогичный кружок существовал и для девушек. В рамках «Тиферес Бахурим» в Ленинграде обучалось около 30 юношей и 10 девушек.

В 1932 г., после закрытия синагоги на ул. Жуковского, евреи могли молиться только в Хоральной синагоге на Лермонтовском проспекте и в синагоге «Шаарей Цион» на Артиллерийской улице. Кроме этих двух синагог верующие собирались на молитвенные собрания на квартирах. Только в одном Володарском, «нееврейском» районе в 1936 г. существовало шесть разрешенных властями квартирных миньянов, где молилось в общей сложности до 240 человек. В Смольнинском районе евреи молились на семи квартирах. Можно предположить, что в действительности верующих было гораздо больше, поскольку не все квартирные миньяны обращались за официальным разрешением, а многие евреи перестали ходить и в синагогу и в миньяны, опасаясь репрессий.

В 1932 г. в стране была объявлена антирелигиозная пятилетка, по плану которой к 1 мая 1937 г. намечалось закрыть все молитвенные дома в СССР и «изгнать само понятие Бога». В пропаганде атеизма в Ленинграде ведущая роль была возложена на Музей истории религии и атеизма, открытый в том же году в бывшем Казанском соборе. Там экспонировались конфискованные предметы религиозных культов, в том числе и иудейского. В 1935 г. рядом с музейной экспозицией, посвященной инквизиции, располагался макет синагогальной темницы. Директор музея, крещеный еврей Владимир Богораз приравнивал нормы еврейского средневекового общинного самоуправления к ужасам инквизиции. Он писал: «Им (инквизиторам. — М.Б.) отвечает синагога: кто из евреев не подчинится старшему раввину, тому полагается смертная казнь и конфискация имущества».

Начавшееся в 1936 г. возрождение русского национализма и борьба с «правым уклоном» означали резкое усиление административно-репрессивных антирелигиозных мер по сравнению с пропагандистскими. В самом начале 1936 г. властями была предпринята попытка запретить выпечку мацы к Песаху в подвальном помещении Хоральной синагоги, где она выпекалась в предыдущие годы. В ответ на это группы верующих в середине января обратились в жилищные отделы Октябрьского, Кировского, Смольнинского, Володарского районов с просьбой об аренде помещений под пекарни мацы. Все жилотделы отказали верующим, однако председатель Ленсовета Кадацкий (может быть, по указанию самого Жданова), все-таки разрешил снова печь мацу в синагоге. Тогда в марте ответственный секретарь Комиссии по вопросам культов при Леноблисполкоме Неглюевич и подстрекаемый им Горфинотдел попытались сделать производство мацы экономически непосильным для «двадцатки». Они предложили Наркомфину и Культовой комиссии при ВЦИК повысить налог на выпечку с 10%, как это было в предшествующем году, до 50% и взимать налог не с фактического количества произведенной мацы, а с оборота, рассчитанного так, как если бы мацу пекли круглый год. Налог предлагалось повысить ввиду ожидаемого большого объема выпечки (около 40 тонн), затруднительности контроля над расходованием выручки и теоретической возможностью извлечения отсюда нетрудовых доходов.

Однако маца нашла неожиданного защитника в Москве в лице начальника Сектора массовых платежей Наркомата финансов Берловича, который отклонил обложение организаторов выпечки налогом из годового расчета, указав, что это равносильно запрету на выпечку мацы.

В следующем году атака на мацу повторилась, только на этот раз требования Неглюевича о повышении налога на выпечку и о выселении мацепекарни из синагоги показались Москве слишком мягкими. В феврале 1937 г. Культовая комиссия вообще запретила еврейским религиозным общинам производить выпечку мацы, предложив дать согласие на изготовление ее госорганами. В ответ на этот запрет пятеро ленинградских религиозных лидеров решилась на смелый по тем временам шаг. Они послали протесты Сталину, Калинину и Молотову. Все три письма были подписаны председателем Правления Хоральной синагоги Ф.С.Эстриным, его заместителем Ш.Н.Угорским, а также активистами С.А.Азархом, А.И.Гутерманом и А.З.Гутманом. В этих почти идентичных по содержанию документах общинные лидеры объясняли, почему государственные пекарни не могут выпекать ритуально чистую мацу и что запрещение религиозным общинам печь мацу означает лишение десятков тысяч верующих возможности есть мучные изделия в течение восьми дней. Они подчеркивали, что постановление Культовой комиссии является для верующих евреев подлинным бедствием и что запрет на мацу «не имеет прецедентов в истории евреев».

Однако беспрецедентный запрет на этот раз не был отменен, и на Песах 1937 г. многие ленинградские евреи ели лишь картофель. Государственные же предприятия в большинстве случаев отказались выпекать мацу, а те, что выпекли, не смогли ее реализовать, ибо она была некошерной. В октябре 1937 г., в разгар репрессий, С.Азарх обратился к председателю Культовой комиссии при Президиуме ЦИК СССР Красикову с заявлением, где он просил отменить запрет на выпечку мацы, а заодно и разрешить производство и продажу кошерного мяса. Письмо Азарха вызвало запросы центральной Культовой комиссии в Наркомпищепром и в Культовую комиссию Ленинграда о состоянии дел в городе по затронутым в заявлении проблемам. Однако вразумительных ответов так и не поступило.

Одновременно с гонениями на мацу осуществлялись и другие притеснения верующих. В Октябрьском районе очередной жертвой была намечена миква в Канонерском переулке, переданная в ведение «двадцатки» Хоральной синагоги в октябре 1931 г. В 1936 г. в микву зачастили комиссии Госсанинспекции, которые фиксировали ее антисанитарное состояние: паутину, пыль, грязь, облупившиеся стены, разбитые оконные стекла, тяжелый запах в уборной. Требуя от общины поддержания порядка, власти одновременно запрещали брать деньги за пользование миквой; а без этого не могли появиться средства на ее содержание и ремонт. Ответственным за микву не оставалось ничего другого, как стараться заранее узнать о предстоящих инспекциях через знакомых в санитарной службе. К приходу комиссии они меняли воду в бассейне, уверяли инспекторов в том, что посетители миквы блюдут чистоту семьи, и поэтому среди них нет и не может быть заразных заболеваний в отличие от «интеллигентов, которые в микву не ходят». Во время очередной проверки один из верующих зачерпнул стакан воды из бассейна и выпил его на глазах у инспекторов, чтобы продемонстрировать чистоту миквы. Но никакие ухищрения не помогали. 23 августа 1936 г. Президиум Октябрьского райсовета постановил просить Ленсовет закрыть микву, учитывая, что «ужасающее антисанитарное состояние,» в котором она находится, «является реальной угрозой и очагом заразы». Благодаря сопротивлению верующих, миква была закрыта не сразу, а лишь после ареста в начале 1938 г. председателя Правления синагоги Ф.Эстрина и управляющего миквой Добера Кузнецова. В апреле 1938 г. Президиум Леноблисполкома утвердил постановление Культовой комиссии о закрытии миквы, не дожидаясь результатов лабораторного анализа воды в бассейне на кишечную палочку (который, между прочим, оказался отрицательным). Хотя и это решение было обжаловано в Верховный Совет РСФСР, в августе того же года помещение миквы, в присутствии члена «двадцатки» М.Гинзбурга, было передано физкультурникам Октябрьского района.

Ликвидированы были не только выпечка мацы и миква. Главный удар городские власти нанесли по местам молитвенных собраний — оставшимся миньянам и синагогам. В 1936 г. райсоветы все чаще стали отказывать верующим в разрешениях молиться на квартирах. Так, в августе-сентябре около половины таких просьб не была удовлетворена. Существование синагоги на Артиллерийской улице не было легким и до 1936 г. Комиссии постоянно проверяли санитарное и техническое состояние помещения, заставляя «двадцатку» расходовать средства на бесконечные переделки. Председатель ЖАКТа чинил верующим всяческие притеснения, принуждал жильцов подписываться под требованием убрать синагогу, запрещал молящимся проходить по общей лестнице под предлогом, что те распространяют заразу. Дворники по его указанию ломали воздвигавшуюся во дворе в праздник Суккот фанерную сукку, растаскивали и ломали имущество синагоги.

В августе 1936 г. Дзержинский райисполком не продлил синагоге «Шаарей Цион» договор на аренду помещения. В ноябре на заседании райсовета было решено аренду не возобновлять, а помещение отдать под ясли. По ходатайству верующих Ленсовет приостановил закрытие синагоги на год. Однако в июле 1937 г. Культовая комиссия и Президиум Леноблисполкома постановили ликвидировать синагогу «Шаарей Цион», а ее площадь использовать под жилое помещение. 17 августа о решении Исполкома было сообщено верующим.

Лидеры «двадцатки» отчаянно сопротивлялись. Во ВЦИК направлялись жалобы, в которых объяснялось, что синагога «Шаарей Цион» находится на большом расстоянии (по оценкам верующих — 5-7 км, по заявлению властей — 3-4 км) от последней действующей синагоги на Лермонтовском проспекте, куда старики не могут дойти пешком, что бывшие гонители синагоги — чиновник Леноблисполкома Неглюевич и председатель ЖАКТа Божанов — оказались врагами народа, что верующие тратят последние рубли на поддержание в полном порядке помещения, признанного непригодным для жилья, и т.д.. Реакцией на одну из жалоб явился запрос Комиссии по вопросам культов при Президиуме ЦИК СССР в Облисполком. В своем ответном письме Облисполком обосновал решение о закрытии синагоги следующими причинами: помещение не является специально приспособленным для отправления религиозных нужд; имеется наказ избирателей о закрытии синагоги; синагога расположена внутри жилого дома, что может привести к распространению «всяких заболеваний»; закрытие не стеснит верующих, так как недалеко расположена другая синагога.