Чтение онлайн

Вместе с волной еврейских беженцев из провинции в Петроград переехало много провинциальных раввинов. Некоторые из них бежали из районов военных действий, другие покинули свои родные города и местечки из-за притеснений новых властей. По словам журналиста-эмигранта Бенциона Каца (1875 —1958), посетившего Петроград в 1922 г., одно время здесь было больше раввинов, чем в крупных городах бывшей «черты оседлости». Так, например, в 1919 г. война выгнала из Луги (уездный центр Петроградской губ.) местного раввина Хенаха Эткина, земляка Каценеленбогена. Эткин приехал в Петроград с двумя козами, которые в голодное время обеспечивали его кошерным молоком.

Многие из приехавших раввинов концентрировались вокруг Большой Хоральной синагоги, создавая определенную конкуренцию авторитету Каценеленбогена. Так, например, пребывание в Петербурге в 1914 —1924 гг. известного хабадского раввина из Двинска Йосефа Розина (Рогачевер, 1858 —1936), усилило хасидскую часть Петроградской общины. Однако Каценеленбоген, избегая конфликтов и не стремясь к безусловному доминированию над остальными раввинами, сумел сохранить за собой решающее слово в вопросах синагогальной жизни. В частности, когда в 1921 г. Правление общины решило пригласить в синагогу смешанный хор (мужчин и женщин) для пения в осенние праздники, раввин расценил эту идею как осквернение святости. Он напомнил Правлению, что Петроградская община — традиционная, а не реформистская, и предупредил, что если решение о женщинах-хористках пройдет, то в синагогу вообще нельзя будет ходить. Правление вынуждено было отменить женское пение, хотя из-за этого в праздники было продано гораздо меньше синагогальных мест, чем предполагалось, что привело к финансовым убыткам.

Борьба с еврейскими религиозными организациями не была предметом особого внимания Петроградского совета рабочих депутатов, обеспокоенного в большей степени оппозицией православной церкви, которую коммунисты считали контрреволюционной организацией с момента объявления анафемы советской власти патриархом Тихоном (январь 1918 г). Возможно, что такой политике властей способствовало и нежелание прослыть антисемитами. В ответ на возмущенные письма читателей о том, что все антирелигиозные лекции направлены против православия, а иудаизм не критикуется, Петроградская правда в октябре 1921 г. объясняла: коль скоро публика в основном православная, то в лекциях затрагивается наиболее понятная ей тема, однако, соглашался журналист, хотя бы в общих чертах следует касаться и других религии.

Директивы ЦК РКП (б) от 1922 г. о политике по отношению к религиозным группам и сектам предписывали советским и партийным органам на местах быть особенно деликатными при принятии мер, затрагивающих религиозные чувства широких масс. Документ подчеркивал, что настоящий момент совсем не подходит для антирелигиозной борьбы. Газета Дер Эмее в марте 1922 г. сообщала, что Агитпроп не будет больше оскорблять религиозные чувства верующих и сконцентрируется на истории религии.

Впрочем, по отношению к православию на деле проводилась более жесткая политика. Она выразилась в процессах над духовенством в ответ на их противодействие изъятию церковных ценностей, проводившемуся под предлогом помощи голодающим Поволжья. В одном только Петрограде на «процессе церковников» судили 86 человек, 10 были приговорены к смертной казни, четверо, в их числе петроградский митрополит Вениамин, казнены.

Чтобы продемонстрировать народу, что борьба идет не только с церковью, но и с синагогой, деятельница Евсекции Эстер Фрумкина выпустила в 1923 г. памфлет Долой раввинов. Конфискация ценностей в петроградских синагогах проходила без эксцессов. Золота община не имела, а все ее серебро было отобрано. В Доме омовения при Преображенском кладбище было изъято одиннадцать серебряных венков весом около пуда. Из Петроградской синагоги забрали семисвечник, подсвечники, украшения со свитков Торы и другие предметы общим весом 2 пуда 28 фунтов. Раввин Айзенштадт в первый день Песаха призвал прихожан жертвовать в пользу голодающих.

Так как в синагогах, в силу специфики иудаизма, изымать было почти нечего, конфискация ударила по христианам сильнее, чем по евреям. Чтобы исправить «несправедливость», известный большевик Емельян Ярославский (Губельман) на страницах Известий предложил обложить прогрессивным налогом плату за места в синагогах и за «алию» (восхождение) к Торе. Петроградский журналист, обладатель сионистского псевдонима Бен Иегуда поддержал Ярославского, отметив, что если раввины будут против, можно обратиться за содействием к младшим служителям синагог.

После изъятия ценностей собрание прихожан Хоральной синагоги, не желая расставаться с предметами, имевшими для них историческое значение, начало хлопоты о возврате изъятого в обмен на равноценное количество золота и серебра. Это неосторожное ходатайство навело, по-видимому, власти на мысль, что с евреев взяли не все что можно. Поэтому председатель комиссии по изъятию, в прошлом председатель Петроградской ГубЧК, Иван Бакаев вызвал раввина Айзенштадта и предложил ему дополнительно внести от еврейской общины еще 310 (!) пудов серебра. Свое требование он объяснил необходимостью успокоить общественное мнение, которое считало, что евреи слишком легко отделались. Цифру в 310 пудов Бакаев вывел, приравняв Хоральную синагогу к Казанскому собору (из последнего изъяли 160 пудов серебра), а молельни — к крупным православным церквам. Правление синагоги решило отказаться вносить дополнительное серебро. Похоже, это дело не закончилось ничем: реквизиции внезапно прекратились, когда государство убедилось, что стоимость изъятых ценностей не покрывает политического ущерба от кампании.

Петроградские синагоги и сами организовывали помощь голодающим. При каждой синагоге образовались районные комитеты, пославшие своих представителей в городскую общину. Из этих представителей было образовано Общество помощи бедным евреям, распределявшее собранные суммы среди беженцев и бедняков. Однако в независимой инициативе верующих советская власть заинтересована не была. В феврале 1922 г. Евсекция закрыла Общество, лишив нуждающихся помощи.

Инициатива верующих была ограничена Евсекцией и тогда, когда в Петроград прибыло несколько сот еврейских сирот, а средств на их прием у властей не оказалось. Евсекция предложила одной из синагог собрать деньги в помощь детям. Правление синагоги не только согласилось, но и изъявило готовность взять на себя попечение о сиротах. Однако от последнего Евсекция отказалась и, взяв у синагоги деньги, занялась искоренением у детей религиозных привычек. Сироты сопротивлялись воспитателям-коммунистам, не согласились идти в баню в субботу и требовали, чтобы с ними читали вечернюю молитву.

В целом же положение иудаизма стало поправляться по мере разрешения частного предпринимательства и улучшения материального положения верующих. В канун Песаха 1922 г. Петроградская правда, переведенная на хозрасчет и заинтересованная в публикации рекламы, охотно помещала объявления пекарен, выпекавших мацу. В августе в бывшем зале Павловой на Троицкой улице состоялось торжественное субботнее богослужение, на котором пел знаменитый киевский кантор П.Пинчик. На соответствующем объявлении, помещенном в газете, красовался Маген-Давид. Кантор Пинчик выступил вновь в декабре на «Первом зимнем еврейском концерте» в Большом зале Филармонии на пл. Лассаля (в бывшем Дворянском собрании). По городу снова стали открываться кошерные продуктовые и мясные лавки, еврейские столовые и кухмистерские; в центральных книжных магазинах продавался еврейский календарь на идише и русском.

Симптомом некоторого смягчения политики по отношению к религии можно считать разрешение властей напечатать талмудический труд раввина Каненеленбогена Мэаян мэй нефтоах в государственной типографии «Красный агитатор» (1923 г.). За ее набор на иврите пришлось уплатить на 125% больше, чем за аналогичную по объему русскую книгу. Мэаян мэй нефтоах распространялся по всему еврейскому миру, включая Палестину. В той же типографии в 1924 г. была напечатана книга Катриэля Воробьева Сэфер мофтей хатэва (Книга чудес природы) религиозного содержания.

В 1923 г. СССР покинул Моисей Айзенштадт, олицетворявший просвещенный дореволюционный характер общины. Хоральная синагога все более теряла столичный облик. Пышность и блеск богослужений, напоминавших скорее театральные представления, где проповеди велись по-русски, места стоили дорого, к Торе выходили по билетам, а публика приезжала в синагогу в колясках и сидела во время службы в цилиндрах — все это ушло в прошлое. Синагога наполнилась теперь выходцами из местечек и деревень. Они принесли с собой традиционный уклад жизни и богослужения. Старых петербуржцев это раздражало. Проповеди теперь читались на идише, хотя еще недавно он не допускался в синагогу в качестве языка религии.