Чтение онлайн

Однако формальный раскол в ЛЕРО последовал не сразу же вслед за этим «бунтом». Только 16 июня 1926 г. состоялось собрание учредителей нового хабадского общества «Цемах-Цедек» под руководством близкого к Любавичскому ребе раввина Шимона Лазарева, куда, очевидно, вошли многие из участников воскресного митинга. Потребовался еще год, прежде чем устав «Цемах-Цедек» был 27 сентября 1927 г. представлен в Ленгубисполком. Тем временем участие Хабада в делах ЛЕРО продолжалось. На выборах 1926 г. хабадники Меклер и Гурарий вновь были избраны в члены Правления.

С момента «бунта» религиозная жизнь в городе проходила в условиях открытой конфронтации между ЛЕРО и Хабадом. Зимой 1925—1926 гг. председатель Правления Гуревич осуществил планировавшееся путешествие по бывшей «черте оседлости» с целью склонить провинциальных еврейских деятелей принять участие в предстоящем Съезде религиозных общин. Встречаясь с ортодоксами (как с хасидами, так и с митнагедами) и с бывшими светскими общественными деятелями, он пытался заручиться поддержкой и тех, и других. Его задача осложнялась антисъездовской агитацией Хабада, в частности, распространявшимся с конца декабря открытым письмом раввина Шнеерсона, в котором Любавичский ребе резко критиковал эту затею. В случае созыва совещания представителей разных городов для подготовки Съезда Любавичский ребе призывал выдвигать на него только «истинно верующих», которые бы твердо заявили, что им Съезд ни к чему. Одновременно распространялись слухи, что в созыве Съезда заинтересовано ОГПУ, чтобы установить надзор над всеми раввинами. Письмо Шнеерсона и агитация хабадников достигли поставленной цели, внеся раскол. Москва, Минск, Кременчуг, Екатеринослав высказались против Съезда. Только Одесса, где позиции сионизма были еще сильны, поддержала ленинградцев.

Несмотря на трудности, ЛЕРО не собиралась отказываться от своей инициативы. Повышению авторитета общины способствовал тот факт, что в январе 1926 г. представители Правления добились у центральных властей отмены запрета закрывать по субботам лавки, торговавшие кошерным мясом (запрет действовал с середины 1924 г.). В Суккот (сентябрь) Каценеленбоген встречался со Шнеерсоном, чтобы в личной беседе все же склонить того в пользу инициативы ЛЕРО. Однако и эта попытка не имела успеха.

Тем временем в октябре 1926 г. в городке Коростень была созвана Конференция (съезд) верующих Волынской губернии (Раввинская конференция). Инициатива исходила от раввинов Шмуэля Кипниса из Овруча и от Якова Левицкого из Малевска. Любавичер не приветствовал и эту идею, которая тоже грозила ему потерей части влияния, однако не счел возможным выступить резко против, так как на этот раз речь шла о совещании раввинов в отсутствие светских общественных деятелей. Вместо этого ребе попытался повлиять на ход Конференции, послав на нее своих представителей и выделив организаторам финансовую помощь. В своем обращении к Президиуму Конференции он призывал ограничить повестку дня обсуждением исключительно религиозных вопросов и предотвратить проникновение на Конференцию партийного и национального духа. В Коростень съехались 50 раввинов Волыни и 23 гостя из различных общин страны: Киева, Одессы, Полтавы, Николаева, Кременчуга и других мест. Из Ленинграда прибыли три гостя: раввин Ш.Меклер представлял Любавичского ребе; двое других, Л.Рабинович и М.Розовский, — ЛЕРО. И сами участники Конференции, и власти, конечно, понимали, что ее значение и полномочия выходят за рамки одной губернии.

Можно предположить, что ход Конференции не вполне соответствовал сценарию Шнеерсона, хотя его и выбрали заочно ее почетным председателем. Делегаты ЛЕРО попытались превратить Конференцию в репетицию грядущего Съезда в Ленинграде. В своем выступлении Рабинович предложил, чтобы все общины Украины брали ЛЕРО в качестве примера общинной организации. Выступивший за ним известный раввин из Новозыбкова Шломо Зевин (1890 —1978) заявил, что только объединенный фронт верующих сможет преодолеть препятствия на пути укрепления иудаизма в России. Была выдвинута идея объединения еврейских религиозных общин всей страны и избран Исполнительный комитет (вскоре разогнанный властями) для осуществления принятых решений.

Разногласия с Хабадом существенно затянули подготовку Съезда в Ленинграде. Весной 1927 г. появилось второе, еще более грозное обращение Шнеерсона к верующим с предупреждением не участвовать в богопротивном мероприятии, которое «пронзит еврейское сердце». Ребе считал, что Евсекция РКП (б), неустанно боровшаяся с еврейской религией, использует Съезд для раскола в раввинате, репрессирования непокорных и создания из коллаборационистов «живой синагоги», подобной подконтрольной властям «живой церкви».

В действительности, если даже еврейские коммунисты или центральные власти вначале и хотели использовать Съезд в своих целях, они совершенно не были готовы утвердить широкую повестку дня, предложенную ЛЕРО. Повестка включала, в частности, обсуждение таких острых проблем, как благотворительность, организация религиозного образования для детей, субботний отдых и отмена ограничений на издание религиозной литературы. В результате, когда разрешение на созыв Еврейского «религиозного съезда» в Ленинграде было, наконец, получено 25 мая 1927 г. в Наркомате внутренних дел, в его повестке дня не оказалось четырех из 12 изначально планировавшихся пунктов. Оставшиеся пункты были сформулированы следующим образом:

1. Упорядочение дела «Босер-Кошер» (кошерного мяса).

2. Упорядочение дела «Миква» (ритуальный бассейн омовения).

3. Вопрос о захоронении умерших евреев по религиозным традициям, в связи с вопросом о еврейских кладбищах.

4. Об урегулировании вопроса о служителях культа.

5. Взаимоотношения между общиной и синагогами.

6. О богословских курсах для взрослых.

7. Выработка типового устава для еврейских религиозных общин.

8. Выборы исполнительного органа съезда.

Съезд предполагалось провести с 21 по 25 октября. В нем должны были участвовать 179 делегатов от ПО легальных общин. За формулировкой шестого пункта повестки дня стояло намерение ЛЕРО создать свой религиозно-философский семинар для подготовки раввинов, против чего упорно выступал Шнеерсон, считавший, что семинар будет разрешен властями только при условии выявления подпольных иешив и что там будут готовить реформистских раввинов, угодных как светским общественным деятелям, так и властям.

Самым амбициозным в программе было намерение избрать исполнительный орган Съезда, то есть центральное руководство религиозной жизнью евреев всего СССР. Этот план Любавичский ребе считал опасным, ибо создание нового органа, как и семинара, могло оттянуть часть средств, выделявшихся Джойнтом Раввинскому комитету, на что представители Джойнта прозрачно намекали.

Пока разворачивалась борьба за лидерство в еврейской религиозной жизни Ленинграда, политика властей в религиозном вопросе претерпела существенные изменения. Послабления по отношению к неправославным конфессиям и сектам, ощущавшееся в первые годы НЭПа, сходили на нет. Уже в 1926 г. Губсовет Союза безбожников нацелил свою деятельность на противостояние «малым религиям». В городе была развернута широкая сеть польских, еврейских, финских, латышских и прочих кружков и семинаров, готовивших специалистов по антирелигиозной пропаганде. В феврале 1927 г. газета Дер Эмее сообщила своим читателям, что в антирелигиозной борьбе недостаточно разоблачений предрассудков на лекциях о природе: нужны новые средства воздействия на верующих. В том же году Сталин объяснил делегации американских рабочих, что надо «довести до конца дело ликвидации реакционного духовенства».

Проводя эту политику в жизнь, сотрудники Ленинградского ОГПУ 9 февраля 1927 г. провели обыск у секретаря раввина Шнеерсона Хонона (Эльханана) Морозова. Переписка, изъятая при обыске, подтвердила агентурные сведения о руководстве и финансировании Хабадом нелегальных хедеров и иешив за счет средств, собираемых в СССР, и пожертвований из-за границы. Обнаружены были также документы, свидетельствовавшие, что Хабад организовал кампанию давления на Джойнт с целью заставить его финансировать религиозные нужды евреев СССР.

Главный обвинительный материал был получен ОГПУ при допросе бывшего сотрудника ребе Сабшеля-Якова Сорина, арестованного, очевидно, по обвинению в контрабанде. Сорин, стремясь облегчить свою участь, показал, что Любавичский ребе финансировал полтавскую и харьковскую иешивы, переведенные позднее, в 1924 г., в Невель. Средства на иешивы собирались с жителей СССР и с иностранцев. В каждом большом городе, по свидетельству Сорина, у Хабада имелись сборщики денег. Около тысячи рублей в месяц из собираемых средств шли, как он считал, на личные нужды ребе. Сорин утверждал далее, что ребе переписывался с заграницей, используя дипломатическую почту польского, латвийского и эстонского посольств. Всю конфиденциальную корреспонденцию ребе получал на адреса своих секретарей Хонона Морозова и Ефима (Хаима) Либермана, а также раввинов Элиаху-Хаима Альтхауза и Арона Александра. Сорин показал также, что раввин Шнеерсон неоднократно советовал своим хасидам не являться по вызову органов власти. Он якобы рекомендовал им вести контрабандную торговлю и сам был замешан в сомнительных торговых сделках, взятках и спекуляции.