Чтение онлайн

8

Далее зачеркнуто: И для чего? И так видно, при поверхностном прочтении этих моих книг, что сходство есть, стало быть, кто-нибудь да виноват. Но кто?

9

Далее зачеркнуто: Особенно близко снята почти копия, с легкими переменами (во 2-й части Education Sentimentale, гл. V, с 9 до 15 стр. изд. 1870) в разговоре Фредерика с Луизой Рок — с разговора в саду Райского с Марфинькой, в III гл. 2-й части “Обрыва”. Тут почти и перемен нет: описание (сада и) огорода и запущенного…

10

Анненков, прозрев, немного, кажется, удалился от него из приличия — и тоже удалился за границу, в Висбаден. Но этот ушел более от дороговизны здесь.

11

Зачеркнуто: …материализмом (не говоря уже о народившейся тогда идее о коммунизме).

12

Зачеркнуто. И они действуют только на тех, кто и без романов этих — и религиозны, и чтут власть, семейные узы, — и притом читаются от скуки наравне с французскими романами! Странная претензия учить романом! Искусство учит только образом: чем живее образ, тем и сильнее действует! Гоголь поэтому и силен, что сильны его образы, и Грибоедов тоже. Следовательно, вся тайна в силе таланта, т.е. в силе изображения! А тут думают: “у тебя-де искусное перо, пиши — и подействует!”

13

Зачеркнуто. Это должно быть так, потому что, поехавши на воды с 1-ю частью “Обломова” в 1857 году, я там окончил почти все 3 остальные части, за исключением последних глав, оконченных уже в Петербурге. В Париже, куда я поехал прямо из Мариенбада, я застал Боткина, Тургенева и Фета. Последний в день моего приезда женился на сестре Боткина. Я прочитал Тургеневу и Боткину все, написанное на водах, не доверяя себе, не зная, хорошо ли это, нет ли, следил, какое впечатление сделает это на них. Фет приходил послушать, ненадолго: ему было не до того. Это было в первые дни его женитьбы. Конечно, я не подозревал чувства зависти в Тургеневе, а после оказалось, что он уже сам трудился над заимствованным у меня сюжетом (как выше сказано) из жизни Райского, именно “Дворянским гнездом” (глава о предках Райского, которую я по этой причине, т.е. по причине его заимствования, исключил из романа “Обрыв”), и, кроме того, эпизод о Козлове и его жене из “Обрыва” передан им и в это время, конечно, уже обрабатывался Флобером в его M-me Bovary. “Обрыв” мой весь и подробно он уже знал с 1855 года, а теперь в 1857 году прочитал и три части “Обломова”: очень может быть, что он и идею, и сцены тут же сообщил каким-нибудь литераторам французским, но я еще не напал на след, кому именно и где. А заключаю я это из намеков кое-где в статье “Вестника Европы” (по поводу литературного конгресса, корреспонденция из Парижа Полонского за август, и еще есть намеки в статье Elie Barthe, Воспоминания писателя) о скрытых переводах, о заимствованиях из старых романов, не говоря, конечно, обо мне, но это адресуется, конечно, на мой счет. Должно быть, он выклевал из меня все что получше, и пока я обрабатывал свои сочинения, там успели напечатать, следовательно, опередили меня! Двадцать лет упражняется он в этом — и для этого оставил Россию, свою литературу и передался чужим! Зависть колоссальная, самолюбие гадкое, ум лисий, хитрый!

14

Примечание. Обломов — еще в рукописи, лишь только я кончил его весь в 1857 году, на водах, в Мариенбаде, был привезен мною в Париж, где я застал Боткина и Тургенева — и прочитал им все написанное (кроме последних глав, прибавленных уже в Петербурге в 1858 году и тоже прочитанных Тургеневу, до напечатания в 1859 году в “Отечественных записках”, у Краевского. Очень может быть, что тогда же, вместе с переданным им Флоберу содержанием “Обрыва" (послужившим к сочинению “M-me Bovary”) он передал кому-нибудь и прочитанное ему тогда из “Обломова”. Об “Обломове”, когда он готовился, знали уже и в публике по отрывку “Сон Обломова”, напечатанному в “Иллюстрированном сборнике”, изданном в 1848 году при журнале “Современник”. А тетради мои читались и показывались мною всем в литературном кругу, всего более Тургеневу, так как я всегда был мнителен насчет себя, спрашивал мнения других, беспрестанно поверял, какое впечатление сделает то или другое место, нет ли каких-нибудь несообразностей и т.д. — словом, всегда сомневался в себе — и более всех доверял вкусу и критическому такту Тургенева, — следовательно, он, так сказать, следил за моими тетрадями. Зависти я в нем не подозревал тогда, и он имел полную возможность передавать и мои идеи, и отдельные места за границу, переделывая там, при своем таланте, конечно, на французские нравы. Зависть его и тонкий плутоватый ум, внушили ему обширный план интриги.

15

Примечание. Судя по тому упорству, с которым все противилось переводу “Обломова” на французский язык — я подозреваю теперь, что и этот роман издавна перенесен в чужую литературу, но где и в каком виде, у кого — до сих пор не знаю. Вероятно, Тургенев приберегает это pour la bonne bouche — чтобы вдруг потом объявить, что все мои сочинения взяты из чужих литератур! Вот что сделал этот гений зависти и лжи!

comments

Комментарии

1

ПРИМЕЧАНИЯ

К стр. 157. Необыкновенная история. Истинные события. (Зачеркнуто: Истинное происшествие.) Декабрь 1875 и январь 1876 года. Сборник Российской Публичной Библиотеки. Том 2. Материалы и Исследования. Выпуск 1. Петроград. Издательство “Брокгауз — Ефрон”, 1924 г.

Благодаря исключительной любезности со стороны Б.М. Энгельгардта мы получили возможность воспользоваться несколькими, до сих пор не опубликованными, выдержками из дневника А.В. Никитенки, находящимися в собран. Пушкинского Дома. Приводим одну из них, ближайшим образом относящуюся к тем событиям, о которых идет речь в “Необыкновенной истории”.

(1860 год. Вторник, 29 марта).

Лет пять или шесть тому назад Гончаров прочитал Тургеневу план своего романа (“Художник”). Когда последний напечатал свое “Дворянское гнездо”, то Гончаров заметил в некоторых местах сходство с тем, что было у него в программе его романа; в нем родилось подозрение, что Тургенев заимствовал у него эти места, о чем он и объявил автору “Дворянского гнезда”. На это Тургенев отвечал ему письмом, что он, конечно, не думал заимствовать у него что-нибудь умышленно; но как некоторые подробности сделали на него глубокое впечатление, то немудрено, что они могли у него повториться бессознательно в его повести. Это добродушное признание сделалось поводом большой истории. В подозрительном, жестком, себялюбивом и вместе лукавом характере Гончарова закрепилась мысль, что Тургенев с намерением заимствовал у него чуть не все или, по крайней мере, главное, что он обокрал его. Об этом он с горечью говорил некоторым литераторам, также мне. Я старался ему доказать, что если Тургенев и заимствовал у него что-нибудь, то его это не должно столько огорчать – таланты их так различны, что никому в голову не придет называть одного из них подражателем другого, и когда роман Гончарова выйдет в свет, то, конечно, его не упрекнут в этом. В нынешнем году вышла повесть Тургенева “Накануне”. Взглянув на нее предубежденными уже очами, Гончаров нашел и в ней сходство со своей программой и решительно взбесился. Он написал Тургеневу ироническое странное письмо, которое этот оставил без внимания. Встретясь на днях с Дудышкиным и узнав от него, что он идет обедать к Тургеневу, он грубо и злобно сказал ему: “Скажите Тургеневу, что он обеды задает на мои деньги”. (Тургенев получил за свою повесть от “Русского вестника” 4000 р.). Дудышкин, видя человека, решительно потерявшего голову, должен был бы поступить осторожнее; но он буквально передал слова Гончарова Тургеневу. Разумеется, это должно было в последнем переполнить меру терпения. Тургенев написал Гончарову весьма серьезное письмо, назвал его слова клеветой и требовал объяснения в присутствии избранных обоими доверенных лиц; в противном случае угрожал ему дуэлью. Впрочем, это не была какая-нибудь фатская угроза, а последнее слово умного, мягкого, но жестоко оскорбленного человека. По соглашению обоюдному избраны были посредниками и свидетелями при предстоящем объяснении: Анненков, Дружинин, Дудышкин и я. Сегодня, в час пополудни, и происходило это знаменитое объяснение. Тургенев был, видимо, взволнован, однако весьма ясно, просто и без малейших порывов гнева, хотя не без прискорбия, изложил весь ход дела, на что Гончаров отвечал как-то смутно и неудовлетворительно. Приводимые им места сходства в повести “Накануне” и в своей программе мало убеждали в его пользу, так что победа явно склонилась на сторону Тургенева, и оказалось, что Гончаров был увлечен, как он сам выразился, своим мнительным характером и преувеличил вещи. Затем Тургенев объявил, что всякие дружественные отношения между им и г-ном Гончаровым отныне прекращены, и удалился. Самое важное, чего мы боялись, это были слова Гончарова, переданные Дудышкиным; но как Гончаров признал их сам за нелепые и сказанные без намерения и не в том смысле, какой можно в них видеть, ради одной шутки, впрочем, по его собственному признанию, неделикатной и грубой, а Дудышкин выразил, что он не был уполномочен сказавшим их передать Тургеневу, то мы торжественно провозгласили слова эти как бы несуществовавшими, чем самый важный casus belli был отстранен. Вообще надобно признаться, что мой друг Иван Александрович в этой истории играл роль не очень завидную; он показал себя каким-то раздражительным, крайне необстоятельным и грубым человеком, тогда как Тургенев вообще, особенно во время этого объяснения, без сомнения для него тягостного, вел себя с большим достоинством, тактом, изяществом и какой-то особенной грацией, свойственной людям порядочным высокообразованного общества.

– ----

Рукопись издаваемой статьи И.А. Гончарова приобретена Российской Публичной Библиотекой в 1920 году. На 53 перенумерованных самим автором листах обыкновенной писчей бумаги, с многочисленными вставками на полях и поправками, рукопись писана в два приема: 50 первых листов (точнее, 49 1/2 , так как 43-й лист неполный) относятся к декабрю 1875 и январю 1876 годов, а три последних — к июлю 1878 г.

На 1 л. надпись: “Из этой рукописи, после моей смерти, может быть извлечено, что окажется необходимым, для оглашения, только в том крайнем случае, который указан в Примечании (помещенном в конце рукописи на 50-м листе), то есть если бы в печати возникло то мнение, те слухи и та ложь, которые я здесь опровергаю! В противном случае — прошу эти листы, по воле умирающего, предать огню (зачеркнуто: январь 1876 года, И. Гончаров) или же хранить в Имп. Пуб. Библиотеке, как материал для будущего историка Русской литературы, июль 1878 года, И. Гончаров”.

Листы рукописи были вложены в конверт большого формата, запечатанный сургучной печатью Гончарова и надписанный его рукой: “Вверяю заключа(ю)щиеся в сем пакете простые, лично меня касающиеся бумаги, Софье Александровне Никитенко, для распоряжения с ее стороны таким образом, как я ее просил. Иван Гончаров, 19 мая 1883 года”.

Под заглавием “Необыкновенная история” или “Истинные события” Гончаров, с длинными отступлениями и частыми повторениями, излагает “печальную летопись”, “жалкую историю” своих отношений с И.С.Тургеневым. Как известно, эти отношения носили далеко не дружественный характер. Гончарова всю жизнь мучило болезненное подозрение, что Тургенев, с которым он особенно часто и подробно делился своими литературными планами, как “очень тонким критиком, охотнее всех прислушивавшимся”, обманул его доверие: “воспользовался моим добром сам и щедро наделил других”. “Если б я, — утверждает Гончаров, — не пересказал своего “Обрыва” целиком и подробно Тургеневу, то не было бы на свете ни “Дворянского гнезда”, “Накануне”, “Отцов и детей” и “Дыма” в нашей литературе, ни “Дачи на Рейне” в немецкой, ни “Madame Bovary” и “Education Sentimentale” во французской, а может быть, и многих других произведений, которых я не читал и не знаю”.

В припадках мнительности Гончарову кажется, что “завистливый до бешенства” Тургенев, идя за ним “следом и по пятам”, в то же время всячески старается помешать ему написать что-нибудь новое, крупное, вроде “Обломова” или “Обрыва”. “Боже сохрани! Тогда вся его хитрая механика рушилась бы… Поэтому ему необходимо было наблюдать за мной, чтобы ничто не прошло мимо его таможни. Что бы я ни задумал, о чем бы ни заикнулся, что “вот, мол, хочу писать то или другое” — он сейчас валяет повестцу на тот же сюжет, статейку — и потом скажет, что “это была его мысль, а вот я — живописец — взял да и нарисовал его сюжет… Вот, мол, как он (т.е. я) идет по моим следам: что я ни задумаю, он сейчас подражает, следовательно, и прежде подражал!”…

Одному Тургеневу этого всего сделать бы, конечно, не удалось, но нашлись разные “кумовья” и “прихвостни, разевающие рот перед гениями”, которые — продолжает подозревать Гончаров — “решились толпой помогать ему добывать мои тетради или слушать меня, записывать и передавать ему!” Началась настоящая “облава”: “пытания, наблюдения, шпионство, мистификации”, и “сколько хитрых, остроумных, ядовитых выдумок истрачено на это”…

“Все против меня, — заключает Гончаров, — et toutes les apparences sont contre moi!.. Что же мне теперь делать? Терпеть и молчать, конечно, это и есть то, что называется крест, следует нести его!”…