Чтение онлайн

У меня выделяющихся рельефов на теле не наблюдалось. Астенический тип сложения делал мои мышцы скорее гладкими и длинными, как у гимнаста или танцора, чем бугрящимися силой атлета.

— Ну? Кто первый? — ухмыльнулся Рэй, перекручивая резинкой волосы.

Злясь на себя, я не мог отвести от него взгляд. Паршивец был не просто хорошо собой — он был идеален. И мне совсем не нравилась та степень эстетического удовольствия, которое я получал, глядя в его сторону.

Я никогда не отрицал ту часть моей натуры, что порой влекла меня к особям одного со мною пола, но принимать этого так и не научился.

— Ладно, — ухмыльнулся Рэй. — Я не гордый. Начну сам. И даже не стану тратить в пустую силу на эффектные трюки, являя чудеса телекинеза.

Подхватив с одного из столов рапиру, он гибким движением от себя со свистом, крест-накрест, рассек воздух между нами.

— Разомнёмся? Лёгкая дистанция в начале отношений не повредит. Правда, милый?

Острая рапира серебреной лентой развернулась в руке Рэя и, словно коготь, легко царапнула кожу, оставив алые росчерк — длинный тонкий надрез, начинающийся от моего правого соска и сползающий вниз, почти до ремня на брюках.

Удар, нанесённый им, скорее дразнил, чем причинял боль. Кожу обожгло, она загорелась, но уже в следующую секунду боль стихла, будто её и не было.

Так же, как исчезла с моего тела сама царапина.

— Тонкая работа, — кивнул я, отдавая дань мастерству противника.

Тащиться к столу за оружием не хотелось — делать лишние движения некрасиво. Взмахом руки я призвал к себе кнут. С твердой рукояткой, заканчивающейся петлёй; с длинным, гибким, чёрным, как глаза Сандры, хвостом, похожим на чешую змеи, сужающийся к концу, он со свистом рассёк воздух, с глухим стуком ударяя по плитам пола.

Со второго замаха гибкое тело кнута обвилось вокруг талии Рэя.

Звук вышел резким, звонким и хищным. Так может звучать только плеть, дорвавшаяся, наконец, до человеческой плоти. Услышишь раз — не забудешь.

Нужно отдать Рэю должное. Первое, что инстинктивно делаешь при неожиданном нападении, это уходишь из-под удара.

Но он не двинулся с места. Не отклонился ни на дюйм.

Плеть развернулась, оплетая его тело, сжимая кожаным языком и обжигая одновременно. А потом отпустила, отходя, повинуясь моей руке и воле. Оставляя на совершенном атласе кожи бордовый след.

Рэй покачав головой, насмешливо цокнул языком:

— Всё-таки не удержался от театрального эффекта, сладкий? И — грубо сработано. За первый раунд очко я бы присудил точно не тебе.

— Продолжим, — кивнул я, стараясь не выказать раздражения. — Твой ход.

— Мне кажется, или нам действительно пора стать несколько ближе, сократив дистанцию?

На этот раз рапира в его руке точно, как нож в масло, вошла в моё тело. Боль была резкой, как всегда при колющих ранениях и яркой, словно в желудке вспыхнул уголёк.

Нажав на клинок, Рэй полностью загнал его в моё тело, так, чтобы я смог точно прочувствовать, какого приходится мотыльку, насаженному на иголку. Вместе с тем он, как и обещал, приблизился в плотную.

Насмешливо, выжидающе меряя меня взглядом.

Я почувствовал, как одна его рука обвивается вокруг моей талии, а вторая резко проворачивает рапиру и, не удержавшись, слегка прикусив губу. В следующую секунду он резко склонился, всем весом надавливая на рукоять, максимально усиливая мои болевые ощущения.

Наши губы соприкоснулись. И не смотря на всё происходящее (а может быть именно благодаря ему) вкус его твердых, упругих, горячих губ пришёлся мне по вкусу.

Голова кружилась одновременно и от боли, и от удовольствия.

Мне нравился, как его язык пробует на вкус успевшую оросить мои губы кровь. Нравилось, что моя кровь перетекает в его рот, заставляя голову кружиться, а мышцы сжиматься. Знакомые с детства ощущения — острая боль и такое же острая страсть — затуманили голову. Дыхание моё участилось.

Чёрт! Да я почти забыл, где нахожусь и что делаю.

Даже не знаю, каким чудом мне удалось сдержать вскрик, когда Рэй резко, одним сильным движением, довернув кисть в круговом движении для усиления эффекта, вырвал рапиру из моего тела.

Вот это… это было действительно очень чувствительно.

Боль рванула изнутри, словно взбесившийся зверь. И не думала меня отпускать — только плотнее сжимала челюсть.

Я сделал тоже самое.

Но я ошибался, предположив, что Рэй даст мне передышку. Грубо схватив за волосы, он запрокинул мне голову с тем, чтобы заглянуть в лицо, в то время как вторая его рука рывком вошла в открытую, уже начавшуюся затягиваться рану.

Почувствовав, как его, с виду таким музыкальные, а на деле чертовски сильные пальцы сжимают внутренности, я судорожно втянул в себя воздух. Наверное, вполне мог бы заорать, и позорно уступить в споре, но накрывший мои губы рот Рэя поглотил готовые сорваться с них стон.

Он, несбывшийся стон, забился между нами, как пойманная в силок птица. Как готовое вот-вот разорваться сердце.

Боль…

Её острые, как стёкла, края то ли ласкали, то ли убивали.

Я видел, как Рэю это нравилось. Моя боль заводила его, возбуждала.

Огорчало то, что и меня — тоже.

«Нам нравится то, что нас разрушает, — сквозь охватывающую тело агонию, прорвался из памяти голос Ральфа. — Мы, наверное, единственные в мире создания, которые вне всякой аллегории, буквально, способны этим наслаждаться».

Я всегда считал, что это какой-то побочный процесс нашей нечеловеческой физиологии. Как предохранитель.

Люди на определённой стадии разрушения дохнут от болевого шока, а наш организм срабатывает вот таким вот странным образом, переводя боль в удовольствие.

Потому что в отличие от людей мы, Элленджайты, не дохнем.

Мы чувствуем, остро, фаза за фазой, все грани боли, все её искорки, стороны, сливаясь с ней каждый раз полнее, чем с любой из наших многочисленных любовниц.

Это похоже на карусель, с каждым оборотом вращающуюся всё быстрее и быстрее, пока всё не сливается в одну сплошную, нескончаемую ровную линию.

Рука Рэя мешала моему организму себя исцелить и от этого боль усиливалась многократно.

Наконец его алые от моей крови руки оказались полностью на свету, давая мне возможность вздохнуть.