Чтение онлайн

Перед глазами плыли алые круги. А зверь внутри прогрыз себе дорогу от желудка до горла и метался по позвоночнику то вверх, то вниз, точа об меня острые зубы.

— Твоя очередь, сладкий.

Перепачканный моей же кровью палец Рэя скользнул по моим губам.

Нужно сосредоточиться. Нужно придумать нечто такое же, как у него — красивое, эротичное, мучительное, завораживающее.

Беда в том, что если собственная боль меня заводила, то чужие страдания радости не приносили. Именно поэтому, наверное, в итоге я всегда легче ладил с Синтией, чем с Ральфом — Синтия не требовала от меня ответных ударов. Её-то вполне устраивала игра в одни ворота.

Но я сам вызвался играть в эту игру с Рэйем. Нужно идти до конца. Сейчас мой ход.

Два острых кинжала — холодный, тяжёлый металл от наконечника до рукояти, словно одно целое, — легли в ладони. Я вогнал их Рэю в живот.

Сталь вошла рядом, один клинок рядом с другим, почти соприкасаясь. Разведя руки, увеличил разрез.

Металл перестал быть холодным, горячая кровь его быстро согрела.

Внутренности Рэя под моей рукой были ещё горячее. Они почти обжигали пальцы, когда те сжались на одновременно упругом и мягком желудке противника.

У Рэя была железная выдержка. Ни то, что ни один мускул не дрогнул в его лице — оно вообще не изменило выражения. Даже просто маской не застыло.

Тело никак не отреагировало на моё грубое вторжение. Не сбилось, углубившись или ускорившись, дыхание; не напряглись плечи или пресс.

На мгновение меня даже охватили сомнения: чувствует ли этот чёртов клон вообще хоть что-нибудь?! Может быть, его нервная система отличается не только от человеческой, но и от нашей — тоже?

Охваченный наполовину злостью, наполовину исследовательским азартом, я, усилив физическое действие пси-энергией (ага, это новое словечко успел подхватить то ли в какой-то газетёнке, то ли в интернет-паутине) вырвал желудок из его тела, швырнув ему под ноги.

В своё время мы похожим способом развлекались с Ральфом. По себе знаю, это «переживательно» и «выживательно», но ощущения дарит яркие и незабываемые. Вся прелесть в том, что основной пик приходится вовсе не на сам момент утраты органа. Восстанавливаются ткани после подобного эксперимента около суток, при условии нормального состояния организма. Бывает — и дольше. Всё это время переливы и обертоны болевой симфонии ты познаёшь во всей её богатой палитре.

Рэя тоже проняло. Откинув голову, он резко втянул в себя воздух. А когда вновь выпрямился, зрачки у него были сужеными, как у наркомана после принятия дозы.

Ну, по крайней мере, я убедился в том, что играл он честно — боль определённо чувствовал. А мужество противника, даже если вы ненавидите его, всегда вызывает уважение.

— Твоя очередь, — бросил я.

И, понимая, что разминка закончена, что на этот раз игра пойдёт всерьёз, прислонился к краешку стола, сжимая дрожащими пальцами столешницу.

Рэй не заставил себя просить дважды или долго ждать.

Взяв в одну руку кинжал, брошенный мной минутой раньше, второй он подтянул бокал с остатками вина. Против моего ожидания допивать не стал, выплеснул в камин. Раздавив в ладони хрупкое стекло, второй рукой восстановив надрез на моей почти затянувшейся ране.

Мне понадобилось сделать над собой усилие, когда его намерения стали очевидны, чтобы не двинуться с места, сохраняя показную невозмутимость.

— Оригинально, — фыркнул я.

— Я сам такой. Оригинальный и неповторимый.

С этими словами его, похожая на стеклянного ежа, ладонь вошла в мою открытую рану, проникая под рёбра и заключая моё заколотившееся сердце в себя.

Выражение «осколки больно резали сердце» стало для меня не фигуральным, а действительным.

Когда Рэй сжал моё сердце в кулаке, мир поплыл перед глазами. Боль была неописуемой. Острое стекло впивалось, вонзалось, втыкалось острыми тонкими гранями, разрезая мягкую ткань алой трепещущей мышцы, гоняющей кровь по сосудам. Особенно мелкие стекляшки отправлялись путешествовать вместе с кровью по артериям и венам и субъективно чувствовалось это так, будто по телу бежал огонь.

Хотелось заорать во всё горло, но орать нельзя. Уступать пальму первенства Рэю в чём бы то ни было я не собирался.

Как и Эллинж.

Лучше сдохнуть от болевого шока.

Хорошо ещё, что острота ощущений из-за своей интенсивной не давала мне потерять сознание.

Рэй с усмешкой разжал пальцы и медленно вытащил из меня руку, стряхивая оставшиеся в пальцах осколки на пол.

Те, что остались в сердце, продолжали больно резаться. И даже думать не хотелось о том, как их оттуда извлекать.

— Чем в ответ удивлять будешь? — поднял он бровь, вытирая окровавленную руку о собственную рубашку.

Сам того не замечая, я с такой силой сдавил столешницу, что на ней остались вмятины, а сорванный ноготь кровоточил.

— Разве тебя можно чем-то удивить?..

Я говорил на придыхании и приходилось прилагать усилия, чтобы вообще хоть как-то звучать.

— А ты попробуй.

— Не думаю, что тебя это удивит. Но… согласись, изначально мы не в равных условиях?

— Что ты имеешь в виду?

— У каждого своя острота ощущений. Я предлагаю объединить их.

— Интересное предложение, — фыркнул Рэй. — «Объединять» звучит почти эротично…Конечно, я согласен. Иди ко мне, милый.

При объединении сознаний два мозга, анализирующий каждый свою автономию, будто сливается в один. Чтобы сделать это, контакт должен быть минимально близким — чем ближе, тем лучше. Наши тела соприкасались от плеч до… куда более интимных частей тела. Мы могли чувствовать всю степень возбуждения друг друга. Каждую впадинку, каждую выпуклость.

Руки Рэя сомкнулись в замок у меня за спиной. Горячая кожа. Горячее дыхание.

Со стороны это тоже, наверное, смотрелось горячо.

Мозг, словно компьютер, на мгновение подвис, получив сложную задачу.

Несколько секунд я не чувствовал ничего, кроме того, что органы осязания способны предложить каждому.

Потом меня словно погрузили в ад.

Наша боль, терзающая каждого по отдельности, суммируясь, переросла в то, чему в людском языке нет названия. Подобных ощущений, люди, хвала создателю, не способны ни пережить, ни достичь.

Агония. Тело будто превратилось в расплавленную магму вулкана. Каждая клеточка тела получила возможность гореть самостоятельно. Каждый, самый маленький нерв, ломило от раздражения.

Сознание несколько секунд пыталось держаться, а потом… нет, не исчезло, к сожалению.

Просто ничего в мире не осталось, кроме нарастающей, непрекращающейся агонии и боли.

Я слышал людские крики. Истошные и бесконечные. Видел языки пламени, танцующие повсюду. И понимал, что боли, терзающей меня не будет конца.