Чтение онлайн

«Если ошибусь — конец», — мелькнула у него мысль, резкая, как вспышка.

Он подошёл к столу, чувствуя, как собственные шаги отдаются эхом в чужом, неподвижном воздухе.

Лидия застёгивает на себе халат — тугой, тусклый, с налипшей у воротника ворсинкой, которую она машинально щипает двумя пальцами. Косынка ложится поверх волос — короткое движение, и завязки затянуты так крепко, что у виска проступает бледная полоска. Она не смотрит ни на кого, будто бы растворяется в собственном дыхании, которое отдается в ушах ровным, тяжёлым шумом.

— Эфир готов, инструменты кипят, — голос у неё глухой, сдержанный. Поворачивает к Артёму только затылок. — Всё стерильно, насколько возможно.

В воздухе тягучий запах влажной марли и пара, от двери сквозняк приносит еле слышный металлический привкус спирта и карболки, уже въевшихся в стены. Артём стоит почти в тени — холодная полоса света скользит по его лицу, как лезвие.

— Насколько можно — не подходит, — коротко отсекает он. — Протри спиртом. И дважды.

Антон, уже присев у изножья стола, чуть дергает бровью, будто изумляется, хотя в движении больше усталости, чем удивления.

— Спиртом? Мы обычно… карболкой…

— Карболка раздражает ткани, — не повышая голоса, отвечает Артём. — Спирт.

Из дальнего угла раздаётся ворчание, сиплое, сквозь зубы — Николай Павлович, опершись локтем на край подоконника, небрежно шевелит стопкой марлевых салфеток, будто ищет оправдание своей раздражённости.

— А у нас на спирт счёт идёт, — бурчит он, не глядя ни на кого, только в окно. — Потом объясняй, куда ушёл.

— Объясню, — сухо отзывается Артём, не меняя позы. В тоне — ледяная отстранённость, будто ничего не зависит от его слов, и только движения выдают напряжение. — Главное, чтобы он выжил.

Николай смеётся почти беззвучно, один уголок рта приподнимается, взгляд застывает.

— Это ты у НКВД объяснишь, — выдыхает он. — Они ждут результата, не оправданий.

— Достаточно, — Артём отрезает чужую реплику коротким движением плеча. — Лидия, давление?

Лидия уже склонилась над манометром, рукав её халата скользит по краю металлической тумбы. Тонкая стрелка уходит вниз, едва заметная дрожь в пальцах.

— Сто двадцать на семьдесят… падает.

В комнате становится ощутимо тише, словно даже лампа на потолке погружается в ожидание.

— Увеличь подачу эфира, но медленно, — произносит Артём, подбирая тембр так, будто ведёт за собой целую операционную.

— Поняла, — отвечает Лидия, чуть заметно кивая, волосы выбиваются из-под косынки, падают на лоб.

Артём склоняется над столом. Лезвие скальпеля ловит свет — едва слышный шелест ткани, когда он опускает руки, режет кожу, оставляя на ней тонкую ровную линию, из которой тут же выступает алая капля. Всё вокруг будто бы замирает в напряжённом ожидании, пока Антон, не отрывая взгляда от рук Артёма, произносит тише обычного.

— Так быстро… у вас рука не дрожит.

Антон почти шепчет, даже не для Артёма — скорее для себя, чтобы хоть как-то занять место в этом чужом, стылом воздухе. Над столом режется свет — скользит по затылкам, по холоду кафеля, по блику на зажиме. Артём не отрывается от работы, не моргает, будто вся комната стянулась вокруг его локтей.

— Не время дрожать. Салфетку.

Голос у него плоский, глухой, похож на скрежет лезвия по стеклу. Антон почти моментально вкладывает в ладонь Артёму свернутую салфетку, пальцы в перчатках чуть дрожат — но это не видно, если не смотреть слишком внимательно.

— Вот.

Лидия стоит ближе всех к крови, но будто за стеклом — зрачки расширены, губы сжаты, в них нет ни цвета, ни дыхания. Она отрывает взгляд от лужицы крови, тянет шепот:

— Чисто… чисто идёт.

Где-то за спинами, у двери, ломается тишина — сухой, скрипящий голос, будто наждаком по металлу:

— Сколько займёт операция?

Чужой голос НКВД режет атмосферу, заставляя всех внутри на секунду втянуть плечи. Артём даже не поворачивает головы — будто вопрос его касается только в другом измерении.

— Час, может, меньше.

В ответ — холодная пауза, тяжёлая, как крышка стола.

— Сделайте быстрее.

— Я делаю, насколько возможно быстро, не мешайте.

В голосе нет ни злости, ни покорности — только усталость того, кто много раз уже повторял одно и то же и устал слушать ответы. Голос из-за двери замолкает, взгляд остаётся — ощущение, будто в затылок впиваются тонкие холодные иглы.

Из угла еле слышно, с потухшей усмешкой, Николай Павлович отзывается, слова стекают в пустоту, не цепляясь ни за что живое:

— С таким тоном долго не проживёшь.

— С таким пациентом — тоже, — отрезает Артём, даже не выдохнув. — Держи зажим.

Антон протягивает инструмент, движения автоматические, но взгляд всё равно ныряет в разрез, в тонкую красную линию на коже, где с каждым мгновением становится всё больше и больше самого настоящего, густого, человеческого страха.

— Вот это приём… Вы где такому учились?

В голосе Антона сквозит не только любопытство, но и что-то нервное, чуть завистливое — как если бы он впервые увидел, как из-под ножа выходит не мясо, а работающая сложная машина.

— На практике, — Артём бросает коротко, не поднимая головы, взгляд впаян в тонкую линию разреза, будто боится пропустить миг, когда ткань начнёт сопротивляться.

— В Москве?

— Да.

Тень от лампы медленно ползёт по стене, становится длиннее, ломает черты лиц. Николай подходит ближе, тяжело ступая, будто каждое движение нужно оправдать — и самому себе, и остальным.

— В Москве так шов накладывают? — он говорит негромко, но тоном человека, привыкшего спорить за принципы, а не за результат. — Тонко… не по-нашему.

— По-человечески, — Артём отвечает чуть мягче, и голос его будто оседает на марлевых салфетках, глушит раздражение. — Меньше рубец, меньше воспалений.

— Хм. А не буржуазный ли метод? — у Николая губы кривятся, глаза щурятся, как будто он ждет подвоха, ищет, к чему бы придраться.

— Метод рабочий. Результат увидите сами.

Кто-то тяжело дышит — кажется, сама операционная сжимается вокруг их голосов. Николай уходит в себя, чуть шепчет, почти неразборчиво:

— Смелый… очень смелый.