Чтение онлайн

Через минуту дверь открылась снова. На этот раз в проёме появился санитар, бледный, с опущенным взглядом, будто его сюда загнали — он не поднимал глаз, говорил скороговоркой:

— Старший просил вас к нему.

— Передайте — приду позже, — коротко ответил Артём, не давая ни единого шанса на разговор.

Санитар пожал плечами, исчез за дверью, оставив после себя только тихий скрип и ощущение чужого дыхания в комнате.

Лидия тихо сказала, почти шепотом, будто просто решила закончить мысль:

— Он всё слышал. Всё.

Артём посмотрел на окно, где в мутном стекле отражались два силуэта — его и Лидии. Лица слились с тенями, отдалились, как будто их нарисовали чёрной тушью.

«Уже поздно», — подумал он, медленно сжимая пальцы в кулак.

Пациент дышал ровно, грудь поднималась в ритме, задаваемом кем-то извне. Всё вокруг стало ещё тише, как будто ждали чего-то нового — другого, невидимого, что неизбежно ворвётся сюда, как только они позволят себе поверить в облегчение.

Стук ручки по столу был резкий, властный — будто короткий выстрел, мгновенно оборвавший любые разговоры. В зале сразу стало тесно, воздух будто сгустился, и даже свет из узких окон стал казаться тусклее. Парторг медленно поднялся из-за стола, на ходу приглаживая лацканы серого пиджака; его движения были выверенными, почти театральными, как у человека, привыкшего держать на себе взгляд десятка глаз.

— Товарищи, — начал он, громко, с нажимом, чтобы даже самый рассеянный на заднем ряду перестал считать трещины на потолке, — собрались мы сегодня обсудить важное. Вопрос дисциплины и политической благонадёжности.

По залу прошёл лёгкий, тревожный вздох — будто окна дрогнули от порыва ветра. Артём сидел примерно посередине, не слишком близко к начальству, но и не в тени — как раз там, где легче всего почувствовать на себе чей-то взгляд. Позади кто-то тихо шептался, пересмеивался или, наоборот, осуждающе сопел в ухо; Артём ощущал этот перешёптывающийся поток кожей на затылке. Рука на колене едва заметно подрагивала, пальцы непроизвольно стискивали ткань брюк.

— Начнём, — сказал парторг, кивнув кому-то у стены. — Товарищ главный врач, вам слово.

Иван Фёдорович встал тяжело, как будто собирался не выступать, а выносить приговор. Привычным жестом поправил пенсне, посмотрел поверх него куда-то вдаль, за спины присутствующих. Свет отражался в стекле, делая глаза похожими на маленькие зеркала.

— Коллектив работает… в целом удовлетворительно. — Он говорил медленно, выверяя каждое слово, чтобы не ошибиться ни в интонации, ни в смысле. — Но есть проблемы. Дисциплина страдает. Новые сотрудники не всегда проявляют должное понимание партийных задач.

Он не смотрел на Артёма, будто не хотел даже взглядом выдать, о ком идёт речь. Но Артём чувствовал — каждое слово сейчас адресовано ему, пронзает, как игла, насквозь. Лёгкий шорох прошёл по рядам, кто-то уронил карандаш, кто-то хмыкнул.

— Вот, например, товарищ Серов, — вдруг произнёс главный врач, и по залу пронеслась едва заметная волна напряжения.

— Врач толковый, спору нет. Но — методы странные. И документы не представил до сих пор.

Шёпот за спиной сразу усилился, перекинулся по рядам — ощущение было такое, будто в зале зашевелились невидимые мыши. Парторг наклонился вперёд, сцепив пальцы в замок, и его взгляд стал тяжёлым, внимательным.

— Да, да. Этот вопрос нужно обсудить.

Артём встал, чувствуя, как резко пересохло во рту. Сердце билось в горле, ноги казались чужими — тонкими и ломкими, как ножки старого стула. Взгляд уткнулся куда-то в стол, а за спиной всё ещё ощущался этот липкий, жадный шёпот, словно кто-то выдувал из воздуха все оправдания до последнего слова.

— Документы… задержались, — произнёс Артём, и в этом голосе была почти слышна щербатая пауза, как после крика в пустом зале. — Из-за пожара, я… часть утратилась.

Парторг сощурился, взгляд у него стал острым, как ножка циркуля.

— Пожара? — переспросил он, вытягивая каждое слово, будто проверяя их на прочность. — Где именно?

— На вокзале. Когда переезжал.

В зале на секунду стало ещё тише, даже те, кто шептался, замерли — и сразу после этого чей-то тонкий голосок сзади тихонько хихикнул, будто только этого и ждал.

— Хм. Удобно, — заметил парторг с кривой полуулыбкой, и в его голосе скрипнуло недоверие. — Всё сгорело.

Артём слышал, как по рядам поползла волна невидимого одобрения — так всегда бывает, когда кто-то падает, а все смотрят, не помочь ли ногой.

Николай Павлович поднялся без спешки, заложив руки за спину, и посмотрел на Артёма в упор:

— Я бы хотел добавить, — произнёс он. — На прошлой неделе товарищ Серов допустил… скажем так, вольность. Сорвал плакат в операционной. Под лозунгом — царская мазня.

По залу прокатилась лёгкая дрожь, кто-то шумно задышал. Артём не поднимал головы:

— Не мазня, — пробормотал он, чувствуя, как ком в горле становится всё плотнее. — Просто… под бумагой был рисунок.

Парторг не дал договорить, резко перехватил инициативу:

— А зачем вы трогали? Кто вам разрешил?

— Он мешал, был отклеен, я… — Артём споткнулся на полуслове.

— Мешал? — парторг шагнул ближе, нависая. — Ленин и Сталин вам мешают, товарищ Серов?

— Я этого не говорил!

Голоса в зале смешались, как вода с пылью, но Николай Павлович не позволил затихнуть разговору:

— А что вы говорите? Может, поясните, откуда у вас привычка обсуждать приказы и инструкции? Или это у вас заграничная школа?

— Что вы имеете в виду? — в голосе Артёма прозвучал слабый вызов, но руки у него сжались в кулаки.

— А то, что санитар докладывал: видели, как вы листали иностранный журнал. Немецкий.

Лидия, сидевшая в самом конце, будто втянулась в спинку скамейки, голова её склонилась, волосы заслонили лицо. Воздух в зале стал густым, плотным — как перед грозой, когда молнии уже нацелились в самое сердце.

— Это был медицинский журнал, — произнёс Артём, отчётливо, стараясь не споткнуться на глухом чужом акценте страха. — Старый, из архива. Я просто изучал схемы.

— Схемы, — повторил парторг, смакуя слово так, будто пробовал на вкус что-то подозрительное, слегка подкисшее. — Иностранные. Значит, заграница вам ближе, чем советская наука?