Чтение онлайн

— Да… я… оговорился, — Артём с трудом выдавливал из себя слова, как горькое лекарство.

— Оговорились, — повторила она, перенося звук на бумагу, будто ставя кляксу напротив его имени. Что-то черкнула в журнале — густо, размашисто, как приговор.

Вдруг взгляд её впился в Женю.

— А письмо у старшего что за письмо? — ледяной вопрос, будто она заранее знала ответ и проверяла, как поведёт себя добыча.

Женя прижал бумагу к груди так, будто это был не клочок письма, а спасательный круг посреди ледяной воды.

— Никакое, — быстро вмешался Артём, став между ней и мальчиком. — Семейное.

— Семейное, — прищурилась Мария Ивановна, скользя глазами по Артёму. — Можно взглянуть?

— Не стоит, — тихо, но твёрдо отрезал он. — Там личное.

— Личное, — передразнила она, ухмыльнувшись в уголке рта. — А у нас теперь личное от общественного отделяется, да? Знаем мы, как бывает...

Она неторопливо встала, отодвинула скрипучий стул и обошла стол, будто захлопывая за ними двери. Боря сразу прижался к боку Артёма, зарывшись лицом в его полы, дыхание стало редким и прерывистым. Свет лампы выхватывал на стенах затёртые пятна и длинные, дрожащие тени.

— Справку из милиции принесёте, — Мария Ивановна сказала это ровно, с особой паузой, будто вбивала гвоздь в деревянную стену. — Что дети ваши, а не беспризорные. Без неё я их не зарегистрирую.

— У меня нет сейчас возможности... — голос у Артёма невольно дрогнул, он почувствовал, как слова вылетают с хрустом, будто ломаются пополам на морозе.

— Тогда идите, — сухо бросила она. — Пока без прописки. А то знаете, как бывает: пришёл, а потом патруль — и ищи ветра в поле. Здесь, Артём Николаевич, не больница — всё по бумагам.

В этот момент Женя незаметно дёрнул его за рукав, взгляд его стал тусклым, как вода в ночном пруду.

— Мы уйдём, — выдохнул он быстро, будто боялся опоздать сказать главное.

— Уходите, — кивнула Мария Ивановна, глядя поверх очков так, что даже стены словно скукожились. — Только имейте в виду, Серов, я доложу. На всякий случай. Сейчас время такое — лучше предупредить.

— Конечно, — сказал Артём, стараясь держать лицо, но в животе клокотало что-то ледяное и тяжёлое. — Так будет правильно.

Она медленно потушила папиросу о гранёный стакан, залапанный тысячей рук, махнула рукой, и голос её стал будничным, как стук по батарее:

— Следующий!

Они вышли в коридор — он был узкий, тёмный, со старой плиткой, пахло гашёной известкой и дешёвым мылом. Женя шёл рядом, молча, сжимая письмо до боли, так что пальцы побелели и дрожали, будто он всё ещё держал на весу не кусочек бумаги, а свою единственную жизнь.

— Она знает, — прошептал Женя, едва двигая губами, как будто боялся, что коридор услышит.

— Не знает, — тихо ответил Артём, не сбавляя шаг, но глядя вперёд, в мутный свет над лестницей. — Только догадывается.

— Всё равно скажет, — выдохнул Женя, не глядя ни на кого, сжимая письмо так, что белели костяшки.

— Пусть говорит, — устало бросил Артём, голос прозвучал сухо, как будто он давно знал, что сказать тут больше нечего.

Боря кашлянул, приглушённо, и тут же прижался к спине Артёма, прячась от сквозняка и от чужих разговоров за дверью.

— Мы теперь куда? — хрипло спросил он, тонким голосом, в котором проскальзывала и усталость, и нерастраченная надежда.

Артём задержался у двери, прислушиваясь: за перегородкой ещё гремел голос Марии Ивановны, скрипел чей-то стул, шелестели бумаги — будто весь этот дом был набит чужими делами и чужими судьбами.

— Домой, — сказал он наконец. — Пока ещё есть куда идти.

«Пока ещё», — эхом раздалось внутри.

Холод снова начал подниматься по груди, но это был не зимний сквозняк, а знакомый, старый страх: как будто за каждым углом уже ждёт не ночь, а чья-то рука, и никакое пальто, никакой коридор не спасёт, если воздух вдруг переменится.

Комната дышала варёной картошкой, сырой, терпкой — этот запах сразу прилипал к волосам, одежде, к подоконнику, покрытому вековой пылью. Угольная пыль въедалась в пол, щели и даже в свет лампы. Где-то за стеной — хлопки, глухой голос, кто-то ругался из-за угля, лязгнуло ведро, залаяла на дворе собака.

Артём сидел на шатком табурете, приглушённо скреб ножом по картошке, ловко счищая кожуру тонкой лентой, почти не глядя на пальцы. Напротив, Женя коряво повторял за ним движения — нож дрожал, картошка ускользала из рук, брызги летели на пол.

— Не так держи нож, — сказал Артём спокойно, не упрекая, просто поправляя. — Под пальцы не суй, порежешься.

— Да я знаю, — буркнул Женя, но тут же лезвие соскочило слишком глубоко — кожура слетела, а за ней ушла и добрая половина картошки. — Вот чёрт…

— Тише, — Артём усмехнулся уголком рта. — Эту оставь, я дочищу потом.

Женя раздражённо бросил кусок в миску, глянул исподлобья — упрямство кипело, но сдаваться не хотелось.

— Всё равно глупо, — пробурчал он, ковыряя другую картофелину. — Зачем её вообще чистить, если потом всё сварится?

— Потому что грязь не варится, — лениво пояснил Артём, стряхивая кожуру в газету. — И потому что не в казарме живём.

— А где? — голос Бори раздался из-под вороха старого одеяла, он сидел на корточках у печки, тянул к ней босые ноги, искал хоть какую-то щель тепла.

— Дома, — отозвался Артём после короткой паузы, глядя в огонь. — Пока дома.

Боря кивнул, будто эти два слова были чем-то настоящим, ощутимым. И сразу закашлялся — кашель вышел глухой, горлом, длинный. Артём вскочил с табурета, быстро подошёл, аккуратно опустил ладонь ему на лоб, проверяя жар. Огонь в печке потрескивал, выплёвывал искры, а за стеной всё так же кто-то ругался, будто этот мир разделён на тысячи маленьких бед и забот, и в каждой комнате они свои.

— Не жарко. Уже лучше, — сказал Артём, сдержанно улыбаясь, проводя ладонью по лбу Бори. Кожа тёплая, но уже не горит, и это само по себе — будто тихая победа, как затухающий костёр после долгой зимней ночи.

— А можно книжку? — Боря вытянулся, упрямо кутаясь в одеяло. — Там, где про лису…

— Сейчас сварим картошку — почитаем, — пообещал Артём, возвращаясь к столу, где нож тускло поблёскивал на куче картофельной кожуры.

Женя замолчал, возился с последней картофелиной, потом спросил неуверенно: