Чтение онлайн

«Вот он, Киев. Я знаю, каким он будет. Я знаю, что они сделают, кого убьют, кого предадут. Я знаю их имена. Но я не могу сказать им ни одного слова. Моё знание — приговор. Я — просто факт, который ещё не случился».

— Эй, княжич, — окликнул Данило, тревога проступила в голосе. — Она ж не шевелится.

— Дышит, — отрезал Владимир, даже не взглянув в сторону.

— А если нет?

— Тогда узнаем на привале, — равнодушно ответил княжич.

— Холодный ты, — выдохнул Данило, уже не споря, а констатируя, словно про себя.

— Как лёд, — коротко согласился Владимир.

— Так легче, — пробормотал Данило, почти шёпотом.

— Кому? — спросил кто-то, и голос его был потерянный, хриплый.

— Всем, — просто сказал Владимир, и на этом разговор оборвался.

Наступила тишина, сухая, тяжёлая. Лес закончился внезапно, будто его отрезали топором, дорога пошла вниз, туман сгустился. Внизу, где-то за сырой дымкой, уже мерцали огни.

— Вон, — сказал кто-то, дрожащим голосом, будто не верил себе. — Город.

Владимир задержал взгляд на этих огнях, потом посмотрел на своих, на дорогу, и коротко бросил:

— Едем.

И Кира, болтаясь где-то между небом и землёй, между тяжёлым телом и сырой туманной пустотой, видела, как лес исчезает навсегда, а огни становятся ближе. И понимала — это не приближение города, не конец пути, а конец свободы, последний шаг за ту черту, откуда уже не бывает возвращения.

Киев гудел — глухо, вязко, как живое тело, полное дыма и голосов. Воздух стоял тяжёлый, давящий: пахло гарью, мокрой шерстью, дегтем, потом, хлебом, что пригорал где-то в печах, и сыростью от реки, тянущей снизу ледяным дыханием. В этом воздухе нельзя было дышать — только глотать его, будто грязь.

Кира едва держалась на ногах. Сапоги скользили по неровному настилу, доски были склизкие, почерневшие от дождя и помоев, и каждый шаг отдавался болью в коленях, тупой, упрямой, будто что-то ломалось внутри. Верёвки на запястьях распухли, пропитались кровью, кожа под ними содрана до живого, липла к мокрой ткани, и каждый рывок отзывался жгучим, резким уколом.

— Быстрей давай! — рявкнул один из стражей, дёргая её вперёд, словно зверя, которого ведут на торг. — Не в гости идёшь!

Она споткнулась, оступилась, чуть не рухнула лицом прямо в грязь. Второй, не замедлив шага, толкнул её в спину.

— Осторожней ты, — сказал первый, ухмыльнувшись. — Княжичу с синяками не покажешь.

— Да хоть с синяками, — лениво ответил второй, не глядя. — Ему не красоту смотреть.

— А ты откуда знаешь, что ему смотреть?

— А ты, значит, знаешь?

— Заткнитесь оба, — прошипела Кира, почти не своим голосом, и остановилась.

Стражник, что шёл ближе, на миг замер, потом хохотнул низко, коротко:

— Слышь, она ещё и говорить умеет.

— Ещё бы и кусалась, — добавил другой, хрипло усмехаясь. — Совсем бы как зверь была.

— Может, и кусаюсь, — выдохнула она, глядя на него снизу вверх, глаза её горели мутным блеском.

— Попробуй, — сказал первый, склоняясь ближе, почти касаясь её волос. Изо рта у него пахло мёдом и луком, этот запах был тёплый, тяжёлый, мерзкий. — Только зубы потом собирать будешь.

— Сказано же — не трогай её, — рявкнул сзади старший, хриплый голос с металлической усталостью. — Князь сам велел живую доставить.

— Да я и не трогаю, — отозвался тот, отступая, но не сразу. — Просто… любопытно.

— Любопытство у тебя до поры, — резко оборвал старший. — Шагай давай, нечего языком чесать.

Они снова потащили её вперёд. Город поднимался по склону, и чем выше — тем гуще становился дым, крепче вонь. Улица шла вверх, скользкая, слякотная, доски под ногами пропитаны чем-то жирным, между ними сочилась тёмная жижа. Каждый шаг звучал шлепком, как по мясу.

По сторонам теснились дома — бревенчатые, с кривыми крышами, из щелей тянуло холодом и запахом хвороста. Где-то за плетнём хлопали дверцы, визжали свиньи, лаяли собаки. Из-за оград выглядывали дети — в рваных рубахах, с испачканными лицами; один, не выдержав, швырнул комок грязи, попал ей в плечо, и рассмеялся тонко, зло.

— Глянь, вон, баба какая! — крикнул кто-то из-за забора, и смех прокатился вслед, как камень по льду.

Кира не обернулась. Она шла, стиснув зубы, почти не чувствуя ног. Всё вокруг расплывалось в сером, мокром мареве — Киев жил, ревел, дышал, а она двигалась внутри него, как тень, чужая, бесправная, словно уже не человек, а кусок будущего, принесённый сюда силой.

— Ведьма! — крикнул мальчишка из-за плетня, и голос его резанул по сырому воздуху, как камышовый нож.

— Ведьма! Ведьма! — подхватили другие, их визг был тонкий, пронзительный, будто сам город радовался чужой беде.

— Да чтоб вас, — процедил один из стражей, бросив на детей тяжёлый взгляд. — Всё слышат, всё повторяют. Ни воли, ни ума.

— Не ведьма я, — тихо сказала Кира, но слова эти тонули в шуме, в гвалте голосов, в реве живого города.

— А кто? — спросил старший, не поворачиваясь. — Знахарка, что ли? Или баба лесная?

— Врач, — едва слышно ответила она, скрипя горлом, в котором застряла пыль дороги.

— Кто? — удивился тот, сбавив шаг.

— Лечу людей, — глухо выдохнула Кира, с трудом выговаривая слова.

— Ну-ну, — усмехнулся старший. — Вон и князь у нас лечит — только мечом, — бросил с ухмылкой, и остальные засмеялись, будто это была старая, многократно повторённая шутка.

Они подошли к воротам. Дубовые створки высились прямо перед ними, обиты железом, тёмные, холодные, как скала. На щитах — клочья меха, узлы из тряпок, ремни, амулеты, кресты и кольца из меди; всё это дрожало на ветру, цеплялось друг за друга, звенело, будто мёртвые хотели говорить. От свежего дегтя щипало в горле, стоял едкий, приторный запах, будто варили смолу.

— Отворяйте! — крикнул старший, рывком подтягивая Кирy ближе к воротам.

Сверху, из-за бревенчатого частокола, послышался голос — сиплый, осторожный, как у человека, что слишком часто видел смерть:

— Кто такие?

— С дружины княжича! Ведём пленницу, — отозвался старший, не терпя возражений.

— Какую ещё пленницу? — не сразу спросили сверху.

— С болота.

— С болот-то? — в голосе засел страх, будто с болот шло только худшее. — А может, чума с ней?

— Да чтоб тебе! — выругался старший, сплюнул в грязь. — Приказ княжич давал лично. Хочешь, сам спроси — он за спиной твоей!