Чтение онлайн

Святослав замолчал. В уголках рта дрогнула складка, то ли злость, то ли задумчивость. Потом коротко кивнул.

— Ладно. Сыну — пусть будет. Но чтоб слова мои помнил: бабы — беда. Даже такие.

Он сел обратно на лавку, медленно налил мёд в чарку, не глядя ни на кого, будто всё уже было решено.

— Всё, — бросил он, жестом отмахиваясь. — Забирай.

Владимир подошёл ближе, кивнул Кире — не как господин, а как тот, кто принял на себя долг.

— Пойдём, — сказал он негромко.

— Куда? — спросила Кира, голос едва слышен.

— Ко мне, — отрезал Владимир. — Теперь ты моя.

— Не твоя, — выдохнула она, подняв глаза, в которых стояла усталость, злость и что-то чужое.

Он прищурился, уголок губ едва заметно дёрнулся, будто смех застрял где-то внутри.

— Не спорь. Здесь не спорят. Здесь делают, что сказано.

Малуша тихо вздохнула, не отрывая взгляда от Киры, в её глазах отражался и страх, и предупреждение, и почти жалость.

— Слушай, девка, — сказала Малуша, и голос у неё стал вдруг старым, тяжёлым, как скрип половиц в пустом доме. — Если хочешь жить — не перечь. Хочешь умереть — перечь.

Кира взглянула ей в лицо, потом перевела взгляд на Святослава. В этом взгляде было всё — и усталость, и жёсткость, и какая-то тихая, отчаянная решимость.

— Я не вещь, — сказала она тихо, слова застряли в горле, еле выбрались наружу.

— Здесь все вещи, — ответил Святослав, не глядя ни на одну из них, только покачал чарку в руке. — Просто у одних цена выше.

Малуша медленно отвернулась, связка ключей глухо звякнула о пояс. Владимир шагнул ближе, молча, твёрдо взял Киру за локоть — его пальцы были холодные, цепкие, будто хотел напомнить: решено, выхода нет.

Он вывел её из гридницы, не оглядываясь, мимо лавок, через густой полумрак, где лучины плясали на стенах. Дверь за ними закрылась — и за спиной ещё долго гремели ключи, звенели кубки, доносился тяжёлый смех и звон голосов, а впереди уже не было ни свободы, ни дороги, только сырая ночь и гулкий холод большого дома.

Дверь захлопнули резко — как крышку сундука, в один удар, чтобы и не сомневалась: выход теперь только один, когда позовут. Глухой стук дерева отозвался в ушах, всё сразу потемнело. Только под порогом тонкая полоска света, где время от времени мелькали сапоги стражника. Он ходил туда-сюда, скрипел каблуком по доске, и этот скрип был хуже любого крика — короткий, злой, будто кто-то каждый раз напоминал, что путь наружу перекрыт.

Кира стояла, не решаясь сделать шаг, пока не почувствовала, что колени дрожат сами по себе, от холода и усталости.

— Эй, — позвал страж, даже не заглядывая внутрь, лениво. — Устроилась?

Она не ответила, только замерла, стараясь не шевелиться.

— Спрашиваю — слышишь? — повторил он, чуть громче.

— Слышу, — выдохнула Кира, язык прилип к нёбу.

— Ну и ладно. Сиди тихо. Без глупостей, — сказал он, как будто ставил невидимую решётку.

— А если… — голос у неё дрогнул. — Если мне нужно… воды?

— Завтра принесут, — неохотно буркнул он. — Терпи.

— А… туалет? — спросила она, но вопрос прозвучал неловко, как у ребёнка.

Он коротко хохотнул, в смехе его была открытая насмешка:

— Ну ты и чудная. Тут все так живут. Выдумала тоже.

— Я не… я не раба, — прошептала Кира, голос пропал на последнем слове.

— А кто? Княжья вещь — значит, раба, — сказал он, спокойно, без злобы, будто объяснял простую истину. — Сиди, пока не позовут.

Он отошёл. Шаги постепенно затихли в коридоре, исчезли совсем.

Кира медленно опустилась на лавку, и солома зашуршала под ней, запах плесени, старого пота и гнилой тряпицы вцепился в горло. Нащупала в темноте берестяной короб — в нём что-то шуршало, в углу торчали зерна, грязный комок ткани.

Сверху, сквозь потолок, донёсся глухой гул — тяжёлые шаги, размеренные, за ними — ещё одни, легче, почти невесомо. Потом раздался голос — мужской, знакомый, будто всплыл из той жизни, которая теперь казалась бесконечно далёкой.

— Я сказал — не трогать, — голос Владимира прозвучал за дверью глухо, безразлично, но с той жёсткой уверенностью, от которой у всех внутри всё съёживается.

— Да кто трогает, княжич, — ответил кто-то вполголоса, торопливо, будто оправдываясь. — Мы ж сторожим.

— Сторожите — молча, — отрезал Владимир.

Потом — короткая пауза, тяжёлый звук захлопывающейся двери. Всё стихло, в воздухе осталась только эта вязкая тишина, похожая на сырую вату, где даже собственное дыхание кажется чужим.

Кира зажала уши ладонями, чтобы хоть на миг оградиться от этой давящей темноты, но всё внутри всё равно дрожало. Хотелось пить, хотелось что-нибудь сказать, просто услышать рядом живого человека, чей голос не был бы командой или угрозой.

За стеной послышалось лёгкое шуршание, ровное, убаюкивающее, как дыхание спящего животного. Кто-то тихо прял — веретено скрипело, нить жужжала, уходя в темноту.

— Эй, — прошептала Кира, глухо, почти на выдохе. — Эй, кто там?

Ответа не было. Только то же, неумолимое жужжание нити — тонкое, ритмичное, будто время моталось на чужую катушку.

— Пожалуйста, — сказала она чуть громче. — Слышишь?

— Слышу, — наконец прозвучал женский голос, хриплый, усталый, будто прошёл через много зим. — Чего тебе?

— Я… просто… — Кира сбилась, не нашла слов. — Я не понимаю, где я.

— В тереме, — ответили ей просто, даже не удивляясь.

— Я знаю… но… почему здесь?

— Потому что не там, — коротко бросила женщина.

— Что?

— Не на дворе, не на костре, — объяснила та, будто отрубая каждое слово. — Значит, жива.

— А ты… ты рабыня?

— А кто ж ещё? — после короткой паузы. В голосе не было ни злости, ни жалости, только усталость и некая неизбывная данность. — Все мы тут.

— Ты давно здесь?

— С детства, — ответила она, и эти два слова прозвучали тяжелее всей ночи.

— И не уходила?

— Куда? — усмехнулась женщина глухо, почти как собака скалится, когда знает, что цепь не отпустит. — Тут стены да лес. Уйдёшь — волки сожрут. Не уйдёшь — люди. Разница невелика.

Кира молчала. В этой тишине между ними разросся холод, густой, как ночной воздух, в котором чужая жизнь слышится только через жужжание веретена.

— А ты кто такая? — спросила женщина за стеной. Голос её стал чуть мягче, но в нём всё равно звенело недоверие. — Слышно, не из наших. Говоришь странно.